Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

0
47

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Галковский Дмитрий

 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

 

Версия о том, что романы Ильфа и Петрова на самом деле написал Булгаков, обсуждается довольно широко. В основном речь идет о текстологическом анализе, и аргументы приводятся очень весомые. По сути, возразить на них нельзя. Однако дело продвигается туго. По двум причинам. Во-первых, уровень отечественной гуманитарной культуры, – вообще крайне низкий, – в области литературоведения равен нулю. А во-вторых, тему обсуждают новиопы, то есть иностранцы, слабо разбирающиеся в реалиях русской истории и русской цивилизации. Горизонт их интеллектуального кругозора это 40-е годы 20 века, то есть начинается там, где заканчивается творчество Булгакова. Эпоху 20-30-х годов они понимают КРАЙНЕ фрагментарно, а о том, что было до 1917 года, имеют самые фантастические представления («Николай Кровавый», «Распутин», «погромы»).

Ввиду неразработанности темы, решил сделать обширное отступление и посвятить отдельный пост Ильфу и Петрову – не их творчеству, а почему эти люди НЕ МОГЛИ написать «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Я считаю, что текст об этих НЕПИСАТЕЛЯХ вполне органично войдёт и в общий цикл статей о русской литературе. Ибо всё очень характерно и типично. Символ.
 

I

Считается, что Ильф и Петров были «литературным тандемом». Но соавторство в писательстве вещь КРАЙНЕ редкая. Работа автора дело глубоко индивидуальное, даже говорение под руку осложняет работу в разы – при том, что в советах и поправках может быть резон. А уж чтобы писать вместе, это надо быть сиамскими близнецами. Такими близнецами и были братья Гонкуры или братья Стругацкие. Чувствуете: БРАТЬЯ. Вместе выросшие, похожие друг на друга, понимающие друг друга с полуслова.

Ильф и Петров были мало знакомы, всю жизнь называли друг друга на «вы». Через два года после смерти Ильфа Петров жаловался:

«Ужасно, что я совершенно не помню характера ильфовской фразы, его голоса, манеры разговаривать. Я не могу вспомнить, как и где мы познакомились. Самый момент знакомства совершенно исчез из моей памяти. Я вижу его лицо, но не могу услышать его голоса».

Ещё серьёзнее, что ни Ильф, ни Петров никогда не могли толком рассказать, как они работают. Хотя бы в самых общих чертах. А ведь это писатели, то есть профессиональные рассказчики. Тема интересная, ничего криминального в ней нет. Почему бы не рассказать?

То, что тандем всё-таки рассказал, представляет собой голое постулирование нескольких тезисов.

Тезис первый: Над рукописью работали всегда вместе, прямо вот сидели вместе за одним столом и писали:

«Что касается метода нашей работы, то он один. Что бы мы ни писали — роман, фельетон, пьесу или деловое письмо, мы все это пишем вместе, не отходя друг от друга, за одним столом. Вместе ищется тема, совместными усилиями облекается она в сюжетную форму, все наблюдения, мысли и литературные украшения тщательно выбираются из общего котла, и вместе пишется каждая фраза, каждое слово».
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Постановочное фото «совместной работы». Так писать очень удобно – в конце будут два экземпляра рукописи 🙂

Замечу, что Ильф и Перов жили, разумеется, в разных квартирах, а в рабочее время если и находились в одном помещении, то каждый на своем месте, и писали они там не гениальные романы, а выполняли текущую журналистскую работу. По их словам, «Двенадцать стульев» они писали поздно вечером в редакции газеты «Гудок», где работали. Это ещё как-то тянет на работу за одним столом – правда непонятно, а когда они тогда спали. Петров жаловался, что ему очень хотелось спать, и он даже засыпал над рукописью, но как проблема сна решалась, остается загадкой. Домой соавторы возвращались в три часа ночи, на следующий день шли на службу.

«Вечера в пустой редакции. Совершенно не понимали, что выйдет из нашей работы. Иногда я засыпал с пером в руке. Просыпался от ужаса — передо мною были на бумаге несколько огромных кривых букв. Такие, наверно, писал чеховский Ванька, когда сочинял письмо «на деревню дедушке». Ильф расхаживал по узкой комнате четвертой полосы. Иногда мы писали в профотделе».

Тезис второй: Работа проходила в постоянных изматывающих спорах, каждый фрагмент переписывался по нескольку раз:

Ильф: Как мы пишем вдвоем? Вот как мы пишем вдвоем: «Был летний (зимний) день (вечер), когда молодой (уже немолодой) человек (-ая девушка) в светлой (темной) фетровой шляпе (шляпке) проходил (проезжала) по шумной (тихой) Мясницкой улице (Большой Ордынке)». Все-таки договориться можно».

Петров: «Каждый шаг работы подвергался взаимной критике, критике довольно придирчивой, но зато нелицемерной, не допускающей компромиссов и приятельских одолжений… Я требовал, чтобы Ильф во время работы не ходил. Когда он писал — он тоже требовал. Нас мучило требование равенства во всем. Один делает. Значит, и другой должен делать».

Знакомый Ильфа и Перова родовитый новиоп «Ардов» так вспоминал об их работе:

«Каждый из соавторов имел неограниченное право вето: ни одно слово, ни одна фраза (не говоря уже о сюжетном ходе или об именах и характерах персонажей) не могли быть написаны, пока оба не согласятся с этим куском текста, с этой фразой, с этим словом. Часто такие разногласия вызывали яростные ссоры и крики».

Тезис третий: Как видно по последней фразе предыдущей цитаты, работалось соавторам трудно, больно, горько.

«Мы всегда мучились перед тем, как написать книгу, во время ее написания и даже через неделю после ее окончания».

«Нам было очень трудно писать. Мы работали в газете и в юмористических журналах очень добросовестно. Мы знали с детства, что такое труд. Но никогда не представляли себе, как трудно писать роман. Если бы я не боялся показаться банальным, я сказал бы, что мы писали кровью.
Мы уходили из редакции в два или три часа ночи, ошеломленные, почти задохшиеся от папиросного дыма. Мы возвращались домой по мокрым и пустым московским переулкам, освещенным зеленоватыми газовыми фонарями, не в состоянии произнести ни слова».

Замечу, что и «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок» были написаны очень быстро. «Двенадцать стульев» за несколько месяцев, включая беловую правку и переписывание, причём первая часть была написана за один месяц (с полного нуля, на заданную тему, и людьми, которые до этого никогда не писали романов и никогда не работали вместе). Текст романов крайне сложный, с массой второстепенных персонажей, неоднозначных сюжетных ходов и с колоссальным количеством аллюзий и реминисценций.

То, с какой скоростью были написаны вещи, это рекордный предел для одного человека – которому не надо самого себя уговаривать на исправления и самому себе объяснять сюжетные находки. И это профессионал, которому не надо мучиться, так как для настоящего писателя писать это удовольствие. Писатели мучаются, когда им мешают писать, или когда в процесс творчества вмешиваются обстоятельства, привнесённые извне (сроки, диктат чужой воли, бубнение под руку, тяжелая болезнь).

Но и в случае профессионала подобная скорость невероятна. Это человек должен был предварительно долго думать и писать в уме.

Ну, хорошо. Как работали Ильф и Петров вместе (да ещё с такой колоссальной скоростью) непонятно. А как по отдельности? По отдельности оказывается тоже никак. Петров следующим образом описывает раздельную работу над «Одноэтажной Америкой»:

«Привычка думать и писать вместе была так велика, что, приступая к сочинению нашей последней книги — «Одноэтажной Америки», которую мы писали порознь, по главам, мы очень мучились… мы разъехались по домам, распределив, кто какую главу будет писать. Мы решили встретиться через месяц с громадными рукописями.
Помню, что я просидел за пустым листом бумаги целый день и целую ночь и потом опять целый день — и не мог сочинить ни строчки… В отчаянии я поехал к Ильфу… Ильф очень мне обрадовался, даже как-то неестественно бурно обрадовался… — Знаете, Женя, — сказал он, — у меня ничего не получается».

И далее описывается, что соавторы всё-таки стали писать главы отдельно, но, о чудо, они были написаны так похоже, что даже близкие друзья не могли определить где Ильф, а где Петров. Причём порознь им стало работать гораздо легче.

То есть «мы ничего не могли написать по отдельности, поэтому написали по отдельности, но написав по отдельности, написали точно так, как будто написали вместе».

Спрашивается, а зачем тогда мучились десять лет? История возникновения тандема описывается так:

«- Есть отличная тема, — сказал Катаев, — стулья. Представьте себе, в одном из стульев запрятаны деньги. Их надо найти. Чем не авантюрный роман? Есть еще темки… А? Соглашайтесь. Серьезно. Один роман пусть пишет Илья, а другой — Женя…
Мы с Ильфом вышли из комнаты и стали прогуливаться по длиннейшему коридору редакции.
— Ну что, будем писать? — спросил я.
— Что ж, можно попробовать, — ответил Ильф.
— Давайте так, — сказал я, — начнем сразу. Вы — один роман, а я — другой. А сначала сделаем планы для обоих романов.
Ильф подумал.
— А может быть, будем писать вместе?
— Как это?
— Ну, просто вместе будем писать один роман. Мне понравилось про эти стулья…
— Как это вместе? По главам, что ли?
— Да нет, — сказал Ильф, — попробуем писать вместе, одновременно каждую строчку вместе. Понимаете? Один будет писать, другой в это время будет сидеть рядом. В общем, сочинять вместе».
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Так наши советские гонкуры случайно стали работать вместе, причём сразу над романом. И, как мы помним, тут же начали мучиться друг об друга – долгие годы.

Общее впечатление от подобных нескладушек такое: оба «писателя» – редкостные лентяи. Как лентяям положено, они всячески упирают на крайнюю трудоёмкость выполняемой ими работы, и при этом постоянно подчёркивают, что чудовищные усилия, ложащиеся на их плечи, распределяются равномерно.

Брат Евгения Петрова Валентин Катаев вспоминал слова Ильфа:

«— Валюн! Ваш брат меня мучит. Он требует, чтобы я работал. А я не хочу работать. Понимаете? Я не хочу работать. Я хочу гулять, а не работать».

По темпераменту Ильф был похож на эстонца, которого живчик Петров постоянно втягивал во всякого рода проекты и прожекты. Может быть, сам Петров был трудоголиком? Был. Но не трудо-, а алко-. Жена Катаева (который тоже пил много, но «пей, пей, да дело разумей»), вспоминала:

«Я никогда не видела такой привязанности между братьями, как у Вали с Женей. Собственно, Валя и заставил брата писать. Каждое утро он начинал со звонка ему – Женя вставал поздно, принимался ругаться, что его разбудили… «Ладно, ругайся дальше», – говорил Валя и вешал трубку».

То есть лежебока Ильф уставал от лежебоки Петрова. «Труженики».

 

II

 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

В установлении авторства знаменитых романов могли бы сильно помочь рукописи, однако черновиков «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» НЕТ. (Нет, разумеется, и переписки по поводу совместной работы.)

Вообще авторы довольно трепетно относятся к своим рукописным текстам, причём к черновым – трепетнее, чем к беловым. Там могут быть интересные фрагменты, которые можно использовать в дальнейшем, иногда важно проследить развитие той или иной темы. В ряде случаев рукописи важны как своеобразный дневник – на полях могут ставиться даты. И конечно рукописи играют особую роль при совместной работе – всегда можно отмотать пленку и выяснить, кто что писал и что предлагал.

Ничего этого ни в случае «Двенадцати стульев», ни в случае «Золотого теленка» нет.

Есть беловая рукопись «Двенадцати стульев», написанная одной рукой (Петрова) и две машинописные копии с неё с редакторской правкой. Это ноль.

От «Теленка» остались какие-то рожки да ножки – несколько разрозненных клочков, а также беловая первая часть (написанная якобы даже не за месяц, а за три недели (!)) и другой вариант конца, не пропущенного крепчающей цензурой. Это почти ноль.

Стоит заметить, что выше я не упомянул ещё одну причину сохранности черновиков. Автор всегда озабочен доказательством своего авторства. Черновик это верифицирующий документ.

В значительной степени с этой же целью устраиваются чтения неопубликованных отрывков. Такие чтения обставляются с большой торжественностью, туда приглашаются друзья-литераторы и потенциальные издатели. Среди коллег Ильфа и Петрова (Катаев, Булгаков, Олеша и т.д.) это была стандартная практика. Ильф и Петров часто присутствовали на таких чтениях – но сами свои романы не читали.
 

III

Теперь поговорим о каждом из авторов в отдельности.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Евгений «Петров», в миру Катаев, как уже говорилось выше, был братом талантливого писателя Валентина Катаева. Братья родились и выросли в Одессе, в культурной семье. Но Катаев родился в январе 1897 года, а Петров в декабре 1902. Это огромная разница. Петров не успел получить нормального среднего образования и на всю жизнь остался советским человеком. После революции, он работал в одесском уголовном розыске, а в 1923 году приехал в Москву и устроился работать надзирателем в Бутырскую тюрьму. Писать он не умел.

Катаев описывает в мемуарах, как он насильно заставил брата написать первый очерк:

«— Сколько страниц? — спросил Женя бесстрастно.
— Шесть, — сказал я, подумав.
Он сел за мой письменный столик между двух окон, придвинул к себе бумагу, окунул перо в чернильницу и стал писать — не быстро, но и не медленно, как автомат, ни на минуту не отрываясь от писания, с яростно-неподвижным лицом, на котором я без труда прочел покорность и отвращение.
Примерно через час, не сделав ни одной помарки и ни разу не передохнув, он исписал от начала до конца ровно шесть страниц и, не глядя на меня, подал свою рукопись через плечо.
— Подавись! — тихо сказал он.
У него оказался четкий, красивый, мелкий почерк, унаследованный от папы. Я пробежал написанные им шесть страниц и с удивлением понял, что он совсем недурно владеет пером. Получился отличный очерк, полный юмора и наблюдательности».

Получив за очерк гонорар, равный полуторамесячной зарплате в тюрьме, Петров решил стать журналистом.

Верится в такую фантастику с трудом. А вот если «написать очерк» заменить на «переписать», всё становится на свои места. Катаев, как он это уже делал не раз, заказал халтуру у кого-то из друзей-газетчиков. (Скорее всего, из знаменитого «Гудка» – о нём в следующем булгаковском посте.). Заплатил за неё 50% гонорара, а остальное положил <s>себе</s> брату в карман, И еще оставшиеся 50% доплатил Жене от себя (в мемуарах он пишет, что договорился, чтобы заплатили побольше в журнале, но это навряд ли).

Подобной халтуре гудковцы радовались как манне небесной. Их заработок был ограничен лимитом публикаций, а написать публикуемую в тогдашних газетах нелепую ерунду для профессионала было делом получаса, если не десяти минут. В авторстве конкретного проходного «материала» никто не был заинтересован, был важен общий престиж журналиста среди «своих».

Разумеется, Петров со временем стал что-то писать сам, ибо он был почти образованным человеком, а по складу своего характера ещё и весёлым-общительным. Переимчивым. Он быстро набрался журналистских словечек и анекдотов, обучился незамысловатой газетной технике. К тому же у него была могучая поддержка в лице брата.

Но писать он не любил. Не было такой потребности. Всё что вышло из-под его пера это на 50% халтура других людей. Без учёта Ильфа. А то, что вышло в соавторстве с Ильфом, на 90% Ильф.

Юрий Олеша был хорошим писателем и коренным «гудковцем», знающим и Катаева, и Ильфа, и Петрова как облупленных. После смерти Ильфа он написал о нем воспоминания, приведя отрывок из «Одноэтажной Америки», характеризующий ильфовский стиль. Однако этот отрывок принадлежал Евгению Петрову. Ошибиться Олеша не мог – они длительное время жили с Ильфом в одной комнате, и он был человеком с безукоризненным литературным чутьём.

То есть всю «Одноэтажную Америку» (книгу посредственную, но в качестве очерков путешественника читабельную), написал Ильф, а половину глав переписал своим почерком Петров. Понятно и разделение труда: Петров выбил поездку, в которой, кроме всего прочего, Ильф повидался со своими американскими родственниками, а Ильф в качестве платы сделал Петрова соавтором книги. С точки зрения советских реалий – всё по-честному.

Точно так же Ильф писал для Петрова многочисленные доклады на писательских заседаниях и конференциях. Читал их всегда Петров, правда, всегда подчёркивая, что доклад читается и от имени Ильфа. Если вдуматься, написание совместного ДОКЛАДА это верх нелепости. Значит один из «докладующих» не может ничего. Становится понятно, почему Ильф ныл Катаеву «убери от меня своего братца».

Любопытно, что у Петрова был двойник: Александр Козачинский. Козачинский учился с Петровым в одном классе, после революции работал с ним в уголовном розыске. Дальше начинается «гусары не смеяться». Козачинский дезертирует из милиции и становится главой банды. Девятнадцатилетний атаман командует двадцатью пятью головорезами, которые наводят ужас на Одесскую губернию. В 1922 году Козачинский попадает в засаду, во время погони с перестрелкой узнает в инспекторе угрозыска «друга Женю» и ему сдается. Козачинского приговаривают к смерти, но потом отпускают (я сказал – не смеяться!), и он уезжает в Москву. И… (угадайте с трех раз) устраивается журналистом в «Гудок», где работает вместе с Петровым.

До сих пор рассказанная гиштория считается непреложным фактом и украшает собой множество литературоведческих работ и энциклопедических статей.

Но я не об этом. В 1938 году (то есть сразу после смерти Ильфа) Петров обращается к Козачинскому с предложением написать (единолично) повесть о совместных похождениях в Одессе 20-х. Козачинский долго отказывается, но Петров настаивает, повесть публикуется и становится бестселлером.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

При этом Козачинский не писатель, он журналист. Писатель тут, причём знаменитый, Петров. Который пишет отменно замечательно и без умершего напарника (его рассказ об «Одноэтажной Америке»). И вот ПИСАТЕЛЬ уговаривает НЕПИСАТЕЛЯ написать о себе повесть. Это как?

В своих знаменитых мемуарах («Алмазный мой венец») старый Катаев решил «рассказать правду о людях», пускай и замаскированную по цензурным и этическим соображениям. Поэтому к затверженным легендам о «братике» («как начал писать», «как появились «Двенадцать стульев»»), он добавил такую «зарисовку с натуры»:

«Брат оказался мальчиком сообразительным и старательным… он сдал казенный наган в Московское управление уголовного розыска, отлично оделся, немного пополнел, брился и стригся в парикмахерской с одеколоном, завел несколько приятных знакомств, нашел себе отдельную комнату, и однажды рано утром я встретил его на Большой Дмитровке:
…он, видимо, возвращался после ночных похождений. Тогда еще не вывелись извозчики, и он ехал в открытом экипаже на дутиках — то есть на дутых резиновых шинах, — модно одетый молодой человек, жгучий брюнет с косым пробором, со следами бессонной ночи на красивом добродушном лице, со скользящей мечтательной улыбкой и слипающимися счастливыми глазами.
Кажется, он спросонья мурлыкал про себя что-то из своих любимых опер, а к пуговице его пиджака был привязан на длинной нитке красный воздушный шарик, сопровождавший его как ангел-хранитель и ярко блестевший на утреннем московском солнышке.
Меня он не заметил».

Помашем ручкой дурачку с воздушным шариком и перейдём ко второму фигуранту.

 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

 

Теперь об <s>Эльфе</s>Ильфе. «Илья» «Арнольдович» «Ильф» родился в Одессе в том же году, что и Катаев. Закончил он не гимназию, а техническое училище.

Для Петрова это был человек другого поколения, поколения брата. Он считал Ильфа настоящим писателем и в период начала знакомства относился к нему с большим пиететом:

«Я испытывал по отношению к нему чувство огромного уважения, а иногда даже восхищения. Я был моложе его на пять лет, и, хотя он был очень застенчив, писал мало и никогда не показывал написанного, я готов был признать его своим метром. Его литературный вкус казался мне в то время безукоризненным, а смелость его мнений приводила меня в восторг».

Действительно их талант несопоставим. Ильф профессиональный литератор: неплохой повествователь и средней руки фельетонист (разумеется, по советским, а не французским меркам). Кроме того, лично Ильф был остроумным человеком. Петров пожалуй тоже, как собственно и все «гудошники», но у того это была просто смешливость и умение рассказать уместный анекдот. А молчаливый Ильф был мастером кратких саркастических характеристик, что свидетельствует о недюжинном филологическом таланте.

Архива Петрова особо и не было, от Ильфа остались записные книжки 1925-1937 гг. Их литературное значение неимоверно раздуто еврейской националистической пропагандой («уникальные гены»). Фактически это обычные заметки для памяти, но время от времени там попадаются отличные бон мо и характеристики.

Например: «Это были гордые дети маленьких ответственных работников» – абсолютно исчерпывающая характеристика многочисленных «Геек», «Элек» и «Гулек» 20-30-х, детей Бухариных, Зиновьевых и номенлатуры на класс-два ниже. «Геек» потом убили или пропустили через систему советских лагерей и прилагерных поселков. Вероятно, сын Шарикова и машинистки тоже был бы в детстве не по уму гордым: ни на чем не основанный социальный снобизм («Мой папа собака») – фирменный знак самоубийственной советской идеологии.

К таким «бон мо» относятся «Страна непуганых идиотов. Надо пугнуть» (передразнивается дореволюционная книга Пришвина «В краю непуганых птиц»). Или «Бога нет. Хорошо, а сыр есть?» (в советской интерпретации из басни «Ворона и сыр» убрали упоминание Бога).

Следует заметить, что все эти высказывания есть следствия желчного темперамента, свойственного туберкулёзникам. Ильф был безоговорочно на стороне советской власти (по расовым соображениям) и никогда не вступал в какие-либо конфликты с представителями советской культуры. В последние годы жизни он работал штатным сотрудником «Правды» и этим всё сказано.

По своим жизненным интересам Ильф был подросток-эрудит. Больше всего его интересовала история войн и военной техники. Такой тип людей богато представлен на современных форумах, посвящённых стрелковому оружию или военно-морскому флоту. Художественная литература его интересовала фрагментарно, театром и музыкой он не увлекался. В начале 30-х он открыл для себя фотоаппарат и по критериям того времени оказался неплохим фотографом.

«Записные книжки» единственный весомый аргумент в пользу авторства «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка». Там встречаются фамилии персонажей романов, краткие описания некоторых ситуаций.

При этом бросается в глаза, что подобное упоминание приходится в подавляющем большинстве случаев на время работы над романами, тогда как записные книжки писателей обычно являются информационным банком, из которого черпаются прошлые литературные находки вне зависимости от времени их возникновения.

Таких фрагментов в «Записных книжках» мало (где-то две странички на несколько сотен), хотя по объёму «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок» это половина из того, что написал Ильф и 95% по качеству.

В подобных записях нет пометок «вставить в книгу» и т.д. Вообще нет каких-то упоминаний о романах.

Можно предположить, что «двенадцатистульные» и «золототелячьи» фразы в записных книжках это записи сторонних разговоров, прежде всего – самого Булгакова. Ведь в книжках Ильфа нигде не говорится, что всё написанное придумано автором. Что естественно – в записные книжки часто записывают услышанное и прочитанное.

В сущности, мы не можем атрибутировать даже фразы, перечисленные выше. Весьма вероятно, что Ильф их просто услышал. В ряде случаев в записях Ильфа прямо указывается автор (например, Лесков), но современников он по понятным соображениям избегает именовать не только при цитировании, но даже давая характеристики.

Полагаю, однако, что подобное предположение может объяснить наличие «двенадцатистульных» фрагментов лишь частично. На вопрос, почему они появились в записных книжках, я постараюсь ответить в следующем посте. (Сразу оговорюсь, что конспирологической версии о том, что Ильф специально вписал фрагменты для алиби, не будет.)

 

V

В связи с этим возникает другой вопрос. А почему, в сущности, нам нужно что-то объяснять? Не проще ли предположить, что Ильф действительно был автором «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка». В чём проблема? Сомнения есть. Ладно. Но есть и опровержение – упоминания в записных книжках. Откуда этот обвинительный уклон?

Проблема в том, что всё, что я написал выше, это ерунда и шелуха. Главное это то, что тексты романов и тексты других произведений тандема разнятся КАТАСТРОФИЧЕСКИ. Это и есть необходимое (и достаточное) доказательство для понимающего человека. Больше ничего не нужно.

Возьмите «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска», написанные тандемом в промежутке между «Двенадцатью стульями» и «Золотым теленком».

Там есть история, посвящённая Васисуалию Лоханкину (редкий случай, когда имя персонажа романа используется в другом тексте.)

Сюжет рассказа таков. В городе Колоколамске идет сильный дождь. Гробовщик Лоханкин говорит, что это начало всемирного потопа и советская Москва уже утонула. Обыватели Колоколамска строят ковчег, используя картинку в Библии, но тут дождь кончается.

Самый идиотский сюжет можно красиво описать. Описано у авторов всё криво, тяп-ляп, совершенно не смешно. Это подростковая пошлость «под Щедрина» – натужное остроумие людей, органически не способных к иррациональным текстам и не понимающих, что гротеск и сатира есть жанр, требующий гораздо больше усилий и большего уровня квалификации, чем бытописательство и пейзажные зарисовки.

Цитат приводить не буду – просто прочитайте этой рассказ: http://www.e-reading.mobi/chapter.php/44449/3/Petrov

Прочитали? А теперь вспомните главу о Васисуалии Лоханкине в «Золотом Теленке»: http://gatchina3000.ru/literatura/koreiko_a_i/gold-calf_13.htm.

Согласитесь, эти два текста писали разные люди. В первом случае автор ничтожный полуобразованный халтурщик, не способный двух слов связать, во втором – сатирик экстра-класса одновременно пишущий бытовую зарисовку, политическую карикатуру и философский памфлет. Причем в условиях жесточайшей цензуры.

И более того. Во-втором случае автор не только прекрасный прозаик, но и замечательный драматург, вероятно с опытом написания либретто. Лоханкин пытается превратить бытовой фарс в высокую трагедию и переходит на пятистопный ямб. Но вместо оперы получается водевиль. Это мог сделать только литературный Мастер, и вообще, и «Двенадцать стульев», и «Золотой телёнок» написаны виртуозом, для которого не проблема написать что угодно и как угодно. И этот человек очень хорошо знает себе цену. Трудно представить, чтобы рукопись «Двенадцати стульев» автор предложил издателю с ильфопетровским настроем, которые описывали свой дебют так:

«Мы вложили в эту первую книгу все, что знали. Вообще же говоря, мы оба не придавали книге никакого литературного значения, и, если бы кто-нибудь из уважаемых нами писателей сказал, что книга плоха, мы, вероятно, и не подумали бы отдавать ее в печать… Мы никак не могли себе представить, хорошо мы написали или плохо. Если бы Валентин Катаев, сказал нам, что мы принесли галиматью, мы нисколько не удивились бы. Мы готовились к самому худшему».

Стоит ли говорить, что настрой и «Двенадцати стульев», и «Золотого телёнка» совершенно иной. Кроме всего прочего, автор там сводит счёты с литературным истеблишментом СССР – с Мейерхольдом, Маяковским и т.д. Как равный, а скорее – как старший.

 

VI (Отступление про Салтыкова)

Тот уровень литературного кретинизма, до которого опустились авторы «Колоколамских историй» во многом обусловлен неправильно поставленной литературной задачей. Всё-таки ни Петров, ни тем более Ильф, не писали так плохо.

Проблема в том, что «под Салтыкова-Щедрина» писать совершенно невозможно. Можно подражать Гоголю, Диккенсу, Джером-Джерому, О.Генри, но Салтыков это могильная плита, об которую разбились сотни литературных амбиций. В предсоветской, а тем более в советской партийной литературе считалось, что Щедрин дал лекала для политического зубоскальства, по которым всевозможным «абличителям» даже без чёткого знания русского языка легко и просто писать пасквили на Россию и русский народ. В СССР литераторы прямо понуждались писать «под Щедрина».

Между тем, русская сатира и юмористика начала 20 века это Аверченко, Дорошевич, Тэффи – о Салтыкове-Щедрине в их творчестве нет и помину. Все эти люди чувствовали русский язык, он для них был родной, и у них был литературный талант, поставивший блок на Щедрина: «Стоп», «туда нельзя».
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Почему? Потому что Салтыков был штучным товаром. Это парадоксальная смесь старорусского купеческого хамства (мать) и религиозного пиетизма (отец), пропущенная затем через закрытую аристократическую школу (Лицей). Кроме того, творчество Салтыкова пришлось на столь же парадоксальную эпоху «великих реформ», когда благие пожелания удачно сочетались с непосредственностью нравов.

Салтыков это сюрр похлеще Гоголя и Гофмана, и далеко неслучайно лучшие его вещи носят название «сказок». Подражать ему совершенно невозможно. Это будет или перелёт, – в случае если автор культурен (Сергей Трубецкой), или недолёт, как в случае мириад полуобразованных евреев-ксенофобов.

Это делает Салтыкова автором совершенно русским. Его трудно переводить на иностранные языки и его юмор иностранцам кажется плоским и грубым. Что не верно. В Салтыкове был русский драйв, это «орущий русский», «русский стучащий кулачищем по столу в своем кабинете». Слов он не подбирает, они рождаются сами, и очень удачно. Потому что человек на своём месте и в своей стихии. Вот почему его произведения это для русского глаза никакая не сатира, а просто-напросто МИЛОТА. «Наш боцман ругается так, что впору книгу писать».

Салтыков-Щедрин был русским генералом, и можно представить КАК он бы стал общаться с такой швалью, как Ленин или Троцкий. Его бы и назначить в комиссию по расследованию преступлений социалистических режимов 1917-1918 гг. Мокрого места бы не осталось.

Сохранилось безусловно правдоподобное изложение беседы Салтыкова с начальником третьего отделения графом Шуваловым:

«- Вы, граф, уверили государя, что я человек беспокойный.
— А что же, неужели вы, господин Салтыков, разубедите меня в том, что вы человек беспокойный?
— С чего же вы взяли это?
— О, я вас очень хорошо и давно знаю, еще с того времени, когда мы встречались с вами в комиссии по преобразованию полиции, припомните, как вы тогда вели себя?
Салтыков покраснел и вскочил:
– Как я себя вел? Да ведь я был членом комиссии, так же, как и вы, ведь я высказывал свое мнение, свое убеждение! Ведь я думал, что я дело делаю! А если мое мнение было несогласно с вашим, так ведь из этого не следует, чтобы мне теперь ставили вопрос: как я себя вел.
Шувалов также вскочил и стал успокаивать Салтыкова, уверяя, что он нимало не думал его обидеть, и проч.
— Нет-с, вы, однако, доложили государю, что я беспокойный человек; я вас прошу непременно доложить теперь, что я был у вас и объяснялся с вами.
— Ну, помилуйте, — мы люди такие маленькие, что невозможно о нас и нами утруждать государя. Между его величеством и нами такая дистанция огромная…
— Нет, позвольте! Должно быть, не столь огромная, если государю докладывают, что я беспокойный человек и что вызывают его на решение убрать меня. Я вас прошу непременно обо мне доложить и о моем с вами объяснении».

Оцените сцену: Салтыков орёт на начальника III отделения, посмевшего доложить царю, что он способен орать на начальство.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Советский художник добавил в иллюстрацию к сказке Щедрина книгу Булгакова. Видимо что-то хотел этим сказать, но как это постоянно случается с советскими, сказал совершенно иное. Ибо говорил на трофейном языке чужой культуры.

Чем кстати закончилась распря двух генералов, о которой я писал в посте о Салтыкове? Там всё было не так просто. После спора с Салтыковым губернатора Шидловского назначили главой цензурного ведомства (то есть и цензором произведений Салтыкова), а затем экс-губернатор сошёл с ума.

То есть это был конфликт двух сумасшедших генералов, что делает поведение Салтыкова гораздо менее нелепым. Люди друг друга нашли.

«О чем ни начинали генералы разговор, он постоянно сводился на воспоминание об еде, и это еще более раздражало аппетит. Положили: разговоры прекратить, и, вспомнив о найденном нумере «Московских ведомостей», жадно принялись читать его.
«Вчера, — читал взволнованным голосом один генерал, — у почтенного начальника нашей древней столицы был парадный обед. Стол сервирован был на сто персон с роскошью изумительною. Дары всех стран назначили себе как бы рандеву на этом волшебном празднике. Тут была и «шекснинска стерлядь золотая», и питомец лесов кавказских, — фазан, и, столь редкая в нашем севере в феврале месяце, земляника…»
— Тьфу ты, господи! да неужто ж, ваше превосходительство, не можете найти другого предмета? — воскликнул в отчаянии другой генерал и, взяв у товарища газету, прочел следующее:
«Из Тулы пишут: вчерашнего числа, по случаю поимки в реке Упе осетра (происшествие, которого не запомнят даже старожилы, тем более что в осетре был опознан частный пристав Б.), был в здешнем клубе фестиваль. Виновника торжества внесли на громадном деревянном блюде, обложенного огурчиками и держащего в пасти кусок зелени. Доктор П., бывший в тот же день дежурным старшиною, заботливо наблюдал, дабы все гости получили по куску. Подливка была самая разнообразная и даже почти прихотливая…»
— Позвольте, ваше превосходительство, и вы, кажется, не слишком осторожны в выборе чтения! — прервал первый генерал и, взяв, в свою очередь, газету, прочел:
«Из Вятки пишут: один из здешних старожилов изобрел следующий оригинальный способ приготовления ухи: взяв живого налима, предварительно его высечь; когда же, от огорчения, печень его увеличится…»

Согласитесь, что подливка, действительно, «самая разнообразная и даже почти прихотливая» и что, действительно, «дары всех стран назначили себе как бы рандеву на этом волшебном празднике».

Подражать такому виртуозному владению словом и имитировать совершенно безумный полёт фантазии решительно невозможно. Штучный товар.

Что такое, в сущности, вся советская щедриниада, от «гудошников», «обрабатывающих» рабочую корреспонденцию, до рубрики «Нарочно не придумаешь» в «Крокодиле»? Английский лорд написал памфлет, пародирующий светскую хронику в «Таймс», а в Бенгалии колониальные бумагомараки, услыхав звон, стали критиковать местную провинциальную прессу за ошибки и опечатки. Вот и вся «советская сатира, развивающая традиции Щедрина». Только в двадцатые годы в «Гудке» сидел бывший сэр Михаил Булгаков, куда его устроил работать местный Абдурахман. Чтобы тот читал письма индусов и обрабатывал их для печати. Подобная гофманиада дала в 20-х последний всплеск российского остроумия – во многом рекордный.

На этом закончу пространное отступление.
 

VII

Пойдем дальше.
Публикация двух бестселлеров (в том числе за рубежом), должна была принести авторам много денег. В СССР 20-30-х популярные писатели зарабатывали очень много. Однако и Ильф, и Петров жили достаточно скромно. У них был некоторый достаток, соответствующий статусу столичных журналистов, но никаких излишеств и роскоши не наблюдалось. По линии Союза писателей и тот и другой получили отдельное или почти отдельное жильё, это было необыкновенно хорошо, но речь о деньгах. Денег не было.

После смерти Ильфа, а затем Петрова, их семьи остались без средств. Катаев помогал семье брата, выплачивая ежемесячное пособие из своего кармана, у Ильфа не было и этого.

На подобном фоне весьма любопытно следующее свидетельство советского литературоведа Яновской:

«Вот что Елена Сергеевна Булгакова рассказала мне об Ильфе сразу же, когда я познакомилась с нею в 1962 году. Когда в жизни Булгакова — а это было в марте 1936 года — в очередной раз разразилась катастрофа и пьесы его снимали со сцены, а театры требовали возвращения авансов и в доме не было ни гроша, приходил Ильф и предлагал деньги…
Помнится, меня тогда поразило сочетание двух слов: «Ильф» и «деньги». Видите ли, литературовед иногда входит в биографию писателя, так сказать, с черного входа. Незадолго перед тем я работала с «Записными книжками» Ильфа. Записи Ильф делал не для читателей, а для себя. И из записей этих у меня сложилось весьма прочное ощущение, что чего другого — а денег у Ильфа не было.
Мое простодушное изумление вызвало гнев Елены Сергеевны. Мне была дана достойная отповедь (дескать, если она говорит, то знает, что говорит, и никакие сомнения здесь не уместны). И повторено: «Приходил Ильф. Предлагал деньги».

По-моему, это поразительная наивность. Яновская сообщает, что Ильф предлагал деньги Булгакову, при том, что у самого Ильи Арнольдовича лишних денег не было, и вообще он не находился с Булгаковым в таких отношениях, чтобы заниматься меценатством. А сумма могла быть только крупная, потому что на уровне бытовых трат Булгаков не нуждался. Это не говоря о том, что к этому времени Ильф был смертельно болен.

Это может свидетельствовать только об одном – у Булгакова и Ильфа были общие коммерческие дела, в которые были замешены третьи лица.

Кстати, Лидия Марковна Яновская, в девичестве Гурович, была крупнейшим специалистом по творчеству Ильфа и Петрова. Она заложила основы советского «ильфопетрововедения» (в начале 60-х), общалась с родственниками писателей и друзьями.

Другой, ещё более пламенной страстью Яновской, и тоже с начала 60-х, был Михаил Булгаков. Опять же она заложила основы советского «булгакововедения», долго работала с булгаковским архивом, тесно общалась с женами Булгакова и т.д. Много возмущалась пропажей массы булгаковских материалов из Ленинской библиотеки.

Согласитесь, довольно странная контаминация, ведь Булгаков и Ильф-Петров люди совсем разные.

 

VIII

Петров был, в сущности, добродушным и глуповатым человеком, Ильфа он уважал, и делал для него много хорошего. Смерть Ильфа была для него трагедией, кроме всего прочего он лишался литературного помощника, придающего ему статус писателя. В расстроенных чувствах Петров описал последние дни своего друга, правда, не понимая, что он пишет на самом деле:

«Мы сели писать. Ильф выглядел худо. Он не спал почти всю ночь.
— Может быть, отложим? — спросил я.
— Нет, я разойдусь, — ответил он. — Знаете, давайте сначала нарежем бумагу. Я давно собираюсь это сделать. Почему-то эта бумага не дает мне покоя.
Недавно кто-то подарил Ильфу добрый пуд бумаги, состоящей из огромных листов. Мы брали по листу, складывали его вдвое, разрезали ножом, потом опять складывали вдвое и опять разрезали. Сперва мы разговаривали во время этой работы (когда не хотелось писать, всякая работа была хороша). Потом увлеклись и работали молча и быстро.
— Давайте, кто скорей, — сказал Ильф.
Он как-то ловко рационализировал свою работу и резал листы с огромной скоростью. Я старался не отставать. Мы работали, не поднимая глаз. Наконец я случайно посмотрел на Ильфа и ужаснулся его бледности. Он был весь в поту и дышал тяжело и хрипло.
— Не нужно, — сказал я, — хватит.
— Нет, — ответил он с удивившим меня упрямством, — я должен обязательно до конца.
Он все-таки дорезал бумагу. Он был все так же бледен, но улыбался.
— Теперь давайте работать. Только я минутку отдохну…

Вскоре наступил конец. Ильф лежал на своей тахте, вытянув руки по швам, с закрытыми глазами и очень спокойным лицом, которое вдруг, в одну минуту, стало белым. Комната была ярко освещена. Был поздний вечер. Окно было широко раскрыто, и по комнате свободно гулял холодный апрельский ветер, шевеливший листы нарезанной Ильфом бумаги. За окном было черно и звездно».

Как говорили древние, и слепой однажды попадает в цель. У Петрова невольно получился гениальный текст, настоящее украшение хрестоматии русской литературы 20 века. Два советских бездаря лихорадочно рвут бумагу – «темпы! темпочки!! даёшь!!!», – готовясь что-то писать. А писать нечего. Ничего не было, нет, и не будет. Резаная бумага, пустое окно, дурная бесконечность бессмысленной и бездарно прожитой жизни. Может быть, перед смертью стоит остановиться, посмотреть в окно, напоследок подумать. Нет: вжик-щелк, вжик-щёлк. Производство.

“Чугунная поковка,
Твёрдая фреза,
Синяя спецовка,
Чёрные глаза.
Чёткие движенья
Умелых рук,
В ящике деталей
– Тысяча штук.

Петров незадолго до своей смерти написал:

«Меня всегда преследовала мысль, что я делаю что-то не то, что я самозванец. В глубине души у меня всегда гнездилась боязнь, что мне вдруг скажут: «Послушайте, какой вы к черту писатель: занимались бы каким-нибудь другим делом!»

А псевдоним И.А.Ильфа – «И.А.Пселдонимов». Это фамилия героя «Скверного анекдота» Достоевского.

Слово с не овладевшим им творит злую шутку. Пишущий дилетант не понимает символического пространства создаваемого им текста, и не может развить или нейтрализовать порождаемые им символы. Он жертва.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове
1927 год. Сотрудники редакции «Гудка» в ресторане ВЦСПС. В центре подпер голову Олеша, со стаканом Катаев, между ними Петров. Крайний слева брат Ильфа «Маф», он же «Мифа» и «Миша Рыжий». Вспоминая эпоху, Брюс Локкарт писал, что внешне левая интеллигенция в России больше всего напоминала ему гангстеров периода «сухого закона» (Кликабельно.)

 

 

Приехав в Москву, Булгаков после нескольких неудач устроился на стабильную работу в «Гудке». Почему-то в этой газете был большой юмористический отдел («четвертая полоса»). «Гудок» был крупной, но второстепенной газетой профсоюза транспортников, само по себе появление там «четвертой полосы» (аналога 16-ой полосы «Литературной Газеты» 60-80-х) ещё понятно – 1922 год это НЭП.

Когда на 11 съезде РКП(б) большевики возмутились печатанием коммерческой рекламы в «Правде», Ленин сказал:

«Если бы действительно перед нами была наивная молоденькая барышня лет двенадцати, которая вчера услыхала бы, что на свете есть коммунизм, надела бы беленькое платье с красными ленточками и сказала бы, что коммунисты – это чистые торговцы, – это было бы смешно, над этим можно было бы благодушно посмеяться, а всерьез что же мы делаем? Откуда возьмёт деньги “Правда”, которую вы лишили рекламных объявлений? Спрашивается, сколько надо денег “Правде”, чтобы она не отставала от “Известий”? Вы не знаете? Ну и я не знаю!»

Удачные карикатуры и фельетоны это четверть тиража профильной (политика, экономика, спорт) газеты и 90% тиража такой бессмысленной («про паровозы») газеты как «Гудок».

Однако непонятна густота первоклассных писателей в этом издании, и непонятна степень их сплочённости. Если перечислять только крупные имена, там работали Булгаков, Катаев, Петров, Ильф, Олеша, Паустовский, Зощенко. Если они не образовали официального литературного кружка (для той эпохи вещи совершенно естественной), значит, такой кружок был негласным. Кто им руководил, надо подумать. Вероятно, Катаев, может быть, это была часть более широкого объединения, возглавляемого Нарбутом.

Именно в «Гудке» Булгаков установил основной круг литературных знакомств.

Параллельно он общался с литераторами из московской дворянской среды, в общем, это было невыносимо.

В Москве ещё жило большое число потомственных дворян и даже аристократов. Но социально это были люди сильно прореженные (лучшие погибли или эмигрировали) и униженные.

Для талантливого человека нет ничего лучше аристократических знакомств. Аристократ всегда оценит, окажет максимально верную и максимально деликатную протекцию, и при этом ещё будет общаться как с равным («как» в смысле «как будто»). Но нищий и униженный аристократ это такая дрянь, которую надо обходить за версту. Сразу оказывается, что весь его снобизм ни на чём не основан, он ведёт себя как дурак, и, если приглядеться, в этой ситуации дураком и является.

Булгаков производил на московских дворян самое благоприятное впечатление. Внешне он выглядел человеком их круга – по манере себя вести, одежде, выговору. К нему относились как к своему. Потом следовал неизбежный вопрос:

– Я слышал, что вы с юга. Позвольте спросить, вы из каких дворян будете, курских или орловских?

Булгаков был сыном профессора (личного дворянина), дворянкой из хорошей семьи была его жена, сам он был медиком (благородная профессия) и служил в армии. Воспитание (семья, гимназия, университет) у него было дворянское. Но дворянского чина он получить не успел, а если бы и успел, в глазах потомственных дворян-землевладельцев, членов дворянских собраний, всё равно являлся бы младшим.

И у собеседников Булгакова потухал взор:

– А-а, понятно.

При этом они были одеты в какую-то рвань, и жили в коммуналках, уплотнённых трудящимися. Которые из них там людей делали.

Булгакова это сильно угнетало, он чувствовал себя не в своей тарелке. А по характеру это был веселый компанейский человек, любитель дружеских застолий и розыгрышей.

Всё это он получил в «Гудке».

Наиболее близко он сошёлся с Катаевым. Катаев тоже происходил из среды образованных поповичей, закончил гимназию, служил в армии. Они подходили друг другу по характеру – любили выпить и приударить за слабым полом, увлекались литературой и мечтали разбогатеть. Оба приехали в Москву без гроша в кармане и с туманным прошлым. Оба были русскими южанами и родились-выросли в крупных европейских городах.

Между ними, однако, было такое же кардинальное различие, как между Катаевым-старшим и Катаевым-младшим. Дело в том, что Булгаков был старше Катаева на 5 лет. Это, по условиям времени, ЭПОХА. Катаев-старший успел получить европейское среднее образование, а Булгаков успел получить ВЫСШЕЕ. И этим всё сказано. Между ними, при всей личной симпатии, была культурная пропасть.

Все «гудошники» были поколения Катаева. У них была сумма знаний и общая культура, но не было мировоззрения. В 20-е они занимались самообразованием и увлечённо открывали для себя то Вольтера, то Стерна. Начинались восторги, охи-ахи, «девочки, как это интересно». Булгаков только улыбался. У него была единая шкала ценностей и незыблемая система культурных приоритетов. Заходов на тему «а что ты нашел в этом Достоевском» или «Пильняк гений» для него не существовало вообще. Не забивал себе голову.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Катаев, Олеша и Булгаков. Катаев подражает Булгакову, носит плащ такого же покроя и лайковые перчатки.

У Булгакова был также опыт бытовой культурной жизни взрослого джентльмена. Он был женатым человеком. У гудковских школьников об этом не было никакого понятия и в 20 лет и в 50. Неоткуда было взяться.

Но главное не это. Для Михаила Афанасьевича «великая октябрьская революция», небывалая в мировой истории, была скучным колониальным путчем, азиатской реакцией на культурную европеизацию. Вопли маяковских вызывали у него зевоту. Кроме всего прочего, Булгаков был интеллектуалом, и в 1919 году успел напечатать небольшое эссе о будущем России, где в частности писал:

«Теперь, когда наша несчастная родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую ее загнала “великая социальная революция”, у многих из нас все чаще и чаще начинает являться одна и та же мысль… Она проста: а что же будет с нами дальше?..
всем, у кого, наконец, прояснился ум, всем, кто не верит жалкому бреду, что наша злостная болезнь перекинется на Запад и поразит его, стал ясен тот мощный подъем титанической работы мира, который вознесет западные страны на невиданную еще высоту мирного могущества. А мы?.. Мы так сильно опоздаем, что никто из современных пророков, пожалуй, не скажет, когда же, наконец, мы догоним их и догоним ли вообще?
Ибо мы наказаны. Нам немыслимо сейчас созидать. Перед нами тяжкая задача – завоевать, отнять свою собственную землю… И вот пока там, на Западе, будут стучать машины созидания, у нас от края и до края страны будут стучать пулеметы.
Безумство двух последних лет толкнуло нас на страшный путь, и нам нет остановки, нет передышки. Мы начали пить чашу наказания и выпьем ее до конца.
Там, на Западе, будут сверкать бесчисленные электрические огни, летчики будут сверлить покоренный воздух, там будут строить, исследовать, печатать, учиться… А мы… Мы будем драться…
Те, кто жалуется на “усталость”, увы, разочаруются. Ибо после победы им придется “устать” еще больше… Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова.
Платить за безумство мартовских дней, за безумство дней октябрьских, за самостийных изменников, за развращение рабочих, за Брест, за безумное пользование станком для печатания денег… за все! И мы выплатим.
И только тогда, когда будет уже очень поздно, мы вновь начнем кое-что созидать, чтобы стать полноправными, чтобы нас впустили опять в версальские залы.
Кто увидит эти светлые дни? Мы? О нет! Наши дети, быть может, а быть может, и внуки, ибо размах истории широк и десятилетия она так же легко “читает”, как и отдельные годы.
И мы, представители неудачливого поколения, умирая еще в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям:
– Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!

Для «гудошников» революционная риторика имела значение, в той или иной степени все они были хунвейбинами, перед которыми революция раскрыла сто путей сто дорог. НЭП в их искаженном сознании был одновременно и завоеванием революции (хорошая еда, хорошие ботинки) и поруганием хунвейбинских идеалов – той прекрасной молодости, когда можно избивать надоевших учителей, а вещи отнимать просто так, без денег.

Простодушные коллеги Булгакова по «Гудку» были очарованы новым сотрудником и приняли его в свою компанию. Но этому способствовали не только характер Михаила Афанасьевича и несомненные литературные способности, но также его склонность к лицедейству. Скрытный Булгаков никогда и никому не показывал своего истинного отношения, а иронизировал и дразнился так, что особо не придерешься. В свою очередь он более-менее терпимо относился к насмешкам в свой адрес и любил пошутить над собой.

«Гудошники» воспринимали его как несколько заносчивого юмориста и прикольщика, а эпизод с «Белой гвардией» считали графоманским заскоком. Они бы очень удивились, если бы узнали, кем их считает сам Булгаков.

Булгаков в первую очередь считал их теми, кем они являлись на самом деле. То есть евреями (2/3), а также поляками, украинцами и интернациональной мелочью (чехи-греки) (1/3).

90% гудошников были одесситами, одесситками были их жёны и возлюбленные, их московская протекция тоже состояла из одесситов.

В сущности, московское население было уничтожено в 1917-1921, уцелевшие москвичи из бывших жили в обстановке гетто. Одесситы составляли самую крупную и сплочённую фракцию понаехавших.

Из-за особенностей Одессы, а также особого характера гражданской войны в этом районе, у одесситов не было средостения между интеллигенцией и местными коммунистами. Если в Вологде людей стреляли латыши или пришлые евреи, то в Одессе евреи местные, которые зачастую были однокашниками, а то и членами семей тех, кого стреляли. Это создавало особую ситуацию протекции и попустительства, в других местах немыслимую.

Как я уже сказал, из всех гудковцев ближе всех Булгаков сошёлся с Катаевым. Одессит Катаев, как это ни парадоксально, был русским. (Правда не совсем. Через мать это малоросс, то есть не украинец, но и не великоросс. А в 30-х годах он женился на чистокровной еврейке, что, вероятно, спасло его от расстрела.) Молодые друзья ходили по ресторанам, играли в рулетку, Катаев общался с женой Булгакова и даже хотел жениться на его сестре.

Ещё Булгаков был более–менее близок к поляку Олеше, остальных гудковцев он просто терпел, хотя сам коллектив ему нравился.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

1930 год, похороны Маяковского. Весеннее солнце светит в глаза. Снимал Ильф, слева направо его брат, Петров, Катаев, Серафима Суок, Олеша, и примкнувший к одесситам Иосиф Уткин.

 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Подошёл Булгаков.

В «Гудке» Булгаков и многочисленная одесская компания провели вместе несколько лет. Вместе болтали, вместе чаевничали и обедали, одалживали друг у друга мелкие суммы, подкидывали халтурку, сплетничали, дурачились, сочиняли экспромты. У них были общие остроты и словечки, общие происшествия и, до известных пределов, общее отношение к жизни.

Остряками там были все, и невозможно установить, кто из них конкретно придумал каждую конкретную присказку, все эти: «получите от мертвого осла уши», «ключ от квартиры, где деньги лежат», «опамянтуйтесь, панове», «командовать парадом буду я», «не стучите лысиной по паркету» и т.д.

В общем, это не так важно. Считается, что «ключ от квартиры» это присказка гудковца Михаила Глушкова, специализировавшегося на подписях к карикатурам, и выведенного в «Двенадцати стульях» в образе Авессалома Изнуренкова. Может быть. Но Глушков половину своих острот брал у других, да и смешно говорить об авторстве подписей – о чём, собственно, в главе об Изнуренкове и сказано. Этот эпизодический и, в контексте романа, не очень смешной персонаж выведен именно с целью объяснения свободного использования накопленного в комнатушке четвертой полосы коллективного остроумия. «Фольклор».

Любопытно, что сам Глушков был рад тому, что попал на страницы «Двенадцати стульев».

Это был молодой человек из Киева, по слухам до революции он получил большое состояние, но быстро его растратил, будучи азартным игроком.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Фотографий Глушкова особо не нашёл, видеоматериалов нет. Мне кажется, он был похож на типаж Хёрли из сериала «Лост».

Глушков был действительно очень остроумным человеком. Он снабжал остротами всех московских конферансье. «Страна непуганых идиотов» и «сыр» из дневников Ильфа это вполне глушковские репризы.

Но характерно, что убили его за чужую шутку.

В 1936 году его посадили за стишок:

«Рукой всесильного сатрапа
Не стало РАППа.
Не радуйтесь! Хоть умер РАПП,
Но жив сатрап».

Эпиграмма была написана несколько лет назад другим человеком. (РАПП – это «Российская Ассоциация Пролетарских Писателей», распущенная Сталиным в 1932 году.)

Стишок, что тоже характерно, был прочитан на квартире сатирика и одессита Якова «Бельского».

Во время гражданской войны Катаев перешёл от красных к белым, потом из-за тифа не смог эвакуироваться из Одессы и стал членом местного белого подполья. Его, а затем и его брата, арестовало ЧК. Через пять месяцев почти всех членов подпольной группы расстреляли, а его с братом выпустили – по протекции чекиста Якова Бельского.

Вплоть до преклонного возраста Катаев утверждал, что всегда служил у красных, но эпизод с арестом и освобождением поместил в один из своих поздних рассказов, написанных незадолго до смерти. Якобы Бельский счастливо ошибся – опознал Катаева как участника коммунистических митингов, куда он на самом деле ходил для конспирации.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Багрицкий, Катаев и Бельский

Сам Бельский, в свою очередь, был шпионом у белых, после прочного установления советской власти в Одессе, занимал крупные посты в местной ЧК и был личным другом её главы Макса Дейча (бывшего американского маляра). В дальнейшем он уволился из ЧК и стал советским юмористом.

(Кстати, агентом Бельского был некий Бузько, украинский националист, служивший Петлюре, а затем работавший в ЧК. Именно его расстреляли за слишком витиеватый комплимент Сталину, о чём я рассказал в одном из предыдущих постов.)

Бельско-катаевские истории конечно нелепы, такого быть не могло. Было другое – между белыми и красными в 1918-1921 году не существовало такой катастрофической разницы, как это представляется сейчас. Отсюда прыжки на подкидных досках и карнавализм.

Бунин в бельско-катаевский период жил в Одессе и записал у себя в дневнике.

«В первый раз в жизни увидел не на сцене, а на улице, среди бела дня, человека с наклеенными усами и бородой.
Так ударило по глазам, что остановился как пораженный молнией».

Объясняется карнавал довольно просто. Революция 1905-1907 гг. это переход от европейского государства к государству доминионного типа, когда часть неевропейскго населения допущена к управлению (ЮАР, Индия). Февраль 1917 года это захват власти неевропейской частью, при этом европейцы были ещё допущены до управления на вторых ролях (многие из них этого не поняли за несколько месяцев «демократии» 03-10.1917). А далее начался переход власти к азиатам. Гражданская война это борьба между разными группировками полуевропейцев, между которыми не было непроходимой пропасти. Конечно, Романовых большевики убили (хотя часть и выпустили за границу), белые их держали под домашним арестом. Но всё равно и те и другие были враждебны исторической России, а по отношению друг к другу часто были родственниками. Поглядеть большевики и меньшевики это смертельные враги. А по сути друзья и соратники, так что среди большевиков была масса людей с меньшевистским прошлым. Точно так же если во время гражданской войны кто-то воевал против красных, в этом не было ничего особо криминального. Можно было пришить дело в дальнейшем, но так же пришивали дело стопроцентным большевикам.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

«Ленин» и «Корнилов», два калмыцких метиса, с большими проблемами в биографии. В 1917 году организовывали военные путчи, в 1918 развязали гражданскую войну. Зачем они были нужны России – непонятно. Ленин вполне мог оказаться на стороне белых, а Корнилов на стороне красных. И тот и другой на стороне Российской Империи – никогда.

Когда в начале 30-х годов чистили редакцию «Крокодила», «подотдел по очистке» стал снимать показания у Глушкова:

«- В 1918 году Красная армия ушла из Киева, а вы в городе остались. В каком качестве вы оставались в Киеве?
– В качестве населения.
– Что это значит?
– Ну, красные и белые приходят и уходят, а население остается…»

99% тогда были не красными или белыми, а населением. И сами белые-красные в значительной степени тоже.

Сейчас трудно понять, что по убойной силе 1914-1921 это три великих отечественных войны. Физически погибло, может, и меньше, но после окончания «пира богов» все оказались в совершенно ином, фантастическом мире, к которому не был приспособлен никто (начиная с его правителей). Кроме военных потерь, огромное количество людей погибло от тифа, холеры, дизентерии, гриппа («испанка»), и, наконец, совсем просто – от африканского голода. Люди жили в обществе, где власть поменялась несколько раз, причём пришедшие власти первым делом стремились физически уничтожить своих предшественников. Были уничтожены квартиры и дома, потеряно имущество, родственники разбежались по всему земному шару вплоть до Таити и Мадагаскара, множество людей сменило фамилии. Уничтожились архивы, была разрушена паспортная система, в городах перестала работать канализация. Это было нечто невероятное.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

«Мы должны учиться не в том смысле как иностранные товарищи. Мы должны учиться читать, писать и понимать прочитанное». (Ленин на IV конгрессе Коминтерна. Ноябрь 1922 года, в период временного восстановления речи после инсульта.)

Большинство людей в 1921 году были людьми без прошлого. Когда Булгаков писал в 1923 году про Киев 1918, это было для него событие, отстоящее лет на 50. До этого была первая мировая война и морфий, позже фронты гражданской и тиф (от тифа умерла и его мать). Его прошлого не знал никто, что-то он сам помнил только фрагментарно. И в таком положении были все. О прошлом старались не спрашивать, причём сакраментальный вопрос «что вы делали до 17 года» был относительно безобидным. Гораздо труднее было объяснить, что человек делал в 1917 и далее. Все это понимали, и совершенно спокойно относились к самому фантастическому вранью. Ибо все «приплыли». И приплыли, в отличие от Америки, туда, куда не хотели.

«Всесильное» и «всезнающее» ЧК в это время тоже не знало ничего и само состояло из людей, биографии которых не известны до сих пор.

Вот, например, биография Карла Паукера:

Родился в 1893 году во Львове в семье парикмахера Беньямина Паукера. В школе не учился. С 13 лет работал парикмахером, затем кондитером. Затем переехал в Будапешт, где работал гримёром и парикмахером в оперном театре. Во время первой мировой войны фельдфебель австро-венгерской армии. В апреле 1915 попал в плен, содержался в лагере для военнопленных в Туркестане. После февральской революции отпущен, жил в Самарканде, работал портным и парикмахером. В октябре 1917 года вступил в коммунистическую партию. Назначен помощником военного коменданта области, затем председателем полевого революционного трибунала. С декабря 1917 сотрудник Самаркандской ЧК, с января 1919 г. — заведующий её секретно-оперативной частью. Переехал в Москву, в 1920 назначен уполномоченным Иностранного отдела ВЧК. С мая 1923 года начальник Оперативного отдела ОГПУ. С 1924 года начальник охраны Сталина. С 1930 года председатель общества «Друг детей». Член ВЦИК (Верховного Совета). Имел звание, эквивалентное генерал-полковнику.

И там все такие, это ещё не самая праздничная биография. Точнее легенда биографии.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

История гражданской войны (и тем более революции) подверглась многоступенчатой фальсификации. Ещё в 20-х годах гражданскую войну стали маскировать под войну настоящую – с фронтами и армиями. Для этого задним числом вписали огромное число участников, находящихся на всякого рода вымышленных руководящих должностях. Реально боевые единицы гражданской войны – 100-200 человек, часто не было и этого: люди сидели по населённым пунктам и ждали, чем всё закончится. На этом фоне было несколько локальных столкновений: действительно произошедшая война с Польшей (то есть с опереточным государством двух лет от роду, в свою очередь неимоверно раздувшим масштаб тогдашних военных действий), рейд Мамонтова, штурм Перекопа и т.д.

Эмигрантские историки и мемуаристы вслед за своими польскими коллегами опять-таки неимоверно преувеличивали масштаб столкновений. Это были люди с четырехлетним опытом мировой войны, с полученными там званиями. Во время гражданской войны царские офицеры первым делом создавали штаб и там «работали». Всё было по настоящему, только руководил такой штаб не 10-20-50-100 тысячами солдат, а несколькими разрозненными отрядами из добровольцев, причём при оперативной обстановке, не требующей такого управления, и более того, делающей подобное управление невозможным. Отсюда упреки из белых штабов в зверствах и анархии на фронте, и шипение членов фронтовых отрядов по адресу штабных крыс.

Более-менее осмысленно во время гражданской войны действовали национальные военные группы: казаки, латыши, чеченцы, украинцы. Их подчинение центральным властям было конвенциональным и условным, а главным побудительным мотивом служил элементарный грабёж.

Ещё один момент – сепарация. Разделение на былых и красных произошло постепенно – по мере развала огромной российской армии и огромной российской территории. Длительное время красно-белые противостояли бело-красным, далее цветовая дифференциация усиливалась, но и в самом конце войны красные были на 20% белыми, а белые были на 20% красными. Отсюда многочисленные обознатушки и тушинские перелёты, вплоть до расстрела красного командарма Миронова (апрель 1921) или возвращения в РСФСР белого генерала Слащёва с последующим преподаванием в красной академии (ноябрь 1921).

Совершенно обычная биография участника гражданской войны: красный-белый-красный или белый-красный-белый. У многих биография была четырёх или даже пяти-шестиколенчатая.

Основные коленца боевой биографии Булгакова были установлены только через 50 лет после его смерти, и в них нет ничего необычного. Он сочувствовал белым, мечтал о восстановлении порядка, как врач мобилизовывался белыми, красными и петлюровцами, всё время соскакивал с темы, но по мере ужесточения военных действий это становилось всё труднее. Когда всё пропало, он пытался эмигрировать, но заболел тифом и остался в том, что получилось.

Объяснять всё это связно было не только смертельно опасно, но и невозможно. То, что Булгаков вспомнил и описал только небольшой киевский эпизод («Белая гвардия») было не только чувством самосохранения, но и чувством меры. Нет ничего более отвратительного, чем справедливо несуществующий жанр «трагедии положений». В трагических событиях должен быть внутренний смысл и их должно быть немного. Таков жанр.

 

XVI

При всём сходстве биографий между Булгаковым и Катаевым была существеннейшая разница не только в возрасте, а и в отношениях с властями. У Булгакова не было большевистской протекции, а у Катаева она была.

В 1920 году коммунистической агитацией в Одессе заведовал Владимир Нарбут. Он привлёк к работе выпущенного из ЧК Катаева, а также Олешу, Багрицкого и прочих молодых одесситов. Между ними быстро завязались неформальные отношения.

Вскоре Нарбут переместился в Харьков (куда взял Катаева и Олешу), а затем (в 1922 году) в Москву. Он работал в центральном аппарате Наркомпроса, в 1924 году стал заместителем заведующего печати при ЦК РКП(б), а с января 1927 и одним из руководителей РАППа.

Фактически Нарбут был членом тусовки «гудковцев». Он был женат на Серафиме Суок, которая ушла к нему от Олеши (и послужила прообразом девочки-куклы в «Трех толстяках»), сам Олеша затем женился на её сестре, а ещё на другой сестре был женат Эдуард Багрицкий.

Кроме всего прочего Нарбут входил в руководство нескольких крупных изданий, включая масонский журнал «Вокруг Света» и юмористические «Тридцать дней». В «Тридцати днях» были впервые опубликованы и «Двенадцать стульев», и «Золотой теленок».

Личность Нарбута весьма примечательна. Когда ему было два года, отец, польско-украинский дурак, решил пошутить и гаркнул сыну в ухо. Ребенок остался заикой. В 15 лет Нарбут наступил на ржавый гвоздь, началась гангрена, и хирург вырезал ему часть ступни. Сильная хромота осталась на всю жизнь.

Достигнув половой зрелости Нарбут решил: «надо нАчать» и написал поэму «Аллилуйя» – бессмысленную шевченковскую муть, которую проклятый царизм меланхолично изъял из продажи за порнографию. Порнографии там никакой не было, просто использовались цитаты из Библии, что сочли кощунством. В общем «Пусси Райот» с зоологическим музеем в храме Христа Спасителя.

А над люлькой — приземистой мамки
щепетильная дмётся копна:
в ней — нудота потрепанной самки
да пыхтенье пудового сна.
И, тягая из кофты грязнющей
гретый мякиш с прижухлым стрючком,
утоляет прорыв негниющий —
идиота с набрякшим лицом.
Невдомек ротозейке-неряхе,
молоко отдоившей из гирь
(иль из дуль, впрок моченных?),—что взмахи
перепонок вздымает во мраке
захлебнувшийся пойлом упырь;
что при гноте жестяной коптючки —
в жидком пепле —дитенок чудной
всковырнется и липкие ручки,
как присоски при щедрой получке,
лягут властно на плечи, и — вой…

Читал стихи Нарбут с украинским геканьем. После удачного эпатажа он отправился с Гумилевым в Африку («крокодилы-бегемоты, обезьяны-кашалоты»), дабы отполировать «сатанизьм».

В 1917 году Нарбут подался в самостийные эсеры, и в январе 1918 ему отстрелили кисть левой руки. По его словам на имение напали местные трудящиеся, всё разграбили, убили брата-офицера, а Нарбута недосмотрели и потом приходили в больницу извиняться, узнав, что он, в отличие от брата, за трудящихся.

Что там было на самом деле, установить сложно, весьма вероятно что Нарбут неудачно ширнулся, и после укола в вену началась гангрена кисти, тем более что у него была предрасположенность к такого рода осложнениям.

Как бы то ни было, потеря кисти придала законченный блеск картине: хромой лысый заика с черной перчаткой-протезом, путешественник по Африке, пострадавший от царизма за сатанизьм и порнографию.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Нарбут окуклился.

Теперь можно было работать с творческой интеллигенцией, что Нарбут и делал.

В 1928 году Нарбута задвинули. Оказалось, что в 1919 году он попал к белым, и на допросах показал, что большевиков ненавидит и боится, а сотрудничает с ними из-за денег. Как я уже писал выше, в этом не было ничего особенного («ну не любите вы советскую власть – а за что её любить?»). Поскольку речь шла о мягкой опале в рамках антибухаринской кампании, с Нарбутом ничего особенного не сделали, только исключили из партии, сняли с ответственных постов и ненадолго сослали. Его окружения это тоже не коснулось. Убили Нарбута, как полагается, в 1937 году, пришив украинский национализм. Отмазать Нарбута в 1928 от связи с беляками было легче легкого: «А если это задание?». Конечно при желании. Желания в силу ряда причин не было.

Считается, что Нарбут один из прототипов Воланда. Это и верно, и нет. Он скорее похож на мелкого бесенка из свиты. Но как тип личности, как определённый тип культурного функционера, это конечно оно.

Я сейчас скажу важную вещь, вероятно, её будет трудно понять, но тем не менее.

Пока не создана государственная идеология (на что требуется лет двадцать), в государстве-новичке используется слепое управление, когда люди понуждаются что-то говорить и делать простыми приказами, идущими из темноты. Мол, надо делать то-то и то-то, а почему – не ваше дело. По кочану. Литературный процесс в СССР стал осмысленно развиваться только после того, как было создано первое поколение советских читателей и возникла советская литературная традиция. Следует понимать, что для 1926 шестнадцатый год, это то же, что для нас год 2006, а для 1936 – 1996. Однако культура 1926 года по сравнению с шестнадцатым абсолютно другая. Кто же её будет поддерживать и воспроизводить? Спецы, которые ей чужды, но которые слепо выполняют чьи-то приказы, им самим не понятные (потому что они не видят контекста и не видят людей, которые их отдают). По другому не может быть.

У Булгакова есть воспоминания о том, как опубликовали «Белую гвардию». Это рукопись «Тайному другу», датирующаяся 1929 годом. Булгаков описывает, как к нему явился Воланд и предложил опубликовать «Белую гвардию». Это и есть начало работы над «Мастером и Маргаритой». Сцена написана с большой иронией, но это не просто гротеск. Описывается реальная история. «Белую гвардию» опубликовал Исайя «Лежнев», в миру Альтшулер (в тексте «Рудольф Рафаилович»). С точки зрения литературного генезиса образа Альтшулер это и есть Воланд. Это не предположение, а медицинский факт.

Советую перечитать эту главу, она очень много даст для понимания мировосприятия Булгакова: http://e-libra.ru/read/110467-tajnomu-drugu.html – VI глава.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

В интернете нашел единственное фото Лежнева. Статья о Лежнёве есть только в русскоязычной википедии, что характерно.

Альтшулер существо гораздо более крупного калибра чем Нарбут. Его использовали для международных контактов. С одобрения Ленина он стал издавать сменовеховскую прессу (для формирования просоветской эмиграции). Когда сменовеховцев прикрыли, его выслали на Запад (1927 год), но с сохранением гражданства и с разрешением работать в советских учреждениях за границей. В 1933 году он вернулся в СССР и был принят в партию по личному распоряжению Сталина. Кроме всего прочего Альтшулер отполировал советский миф о Шолохове.

Каким образом была опубликована «Белая гвардия» и зачем? В 1926 году роман был инсценирован. Во время пьесы люди плакали, падали в обморок. Гражданская война была закончена недавно. У половины сидящих в зале близкие родственники и друзья погибли на стороне белых, оказались в эмиграции. «Дни Турбиных» была единственная пьеса подобного рода, она вызвала грандиозное озлобление среди советской интеллигенции. В прессе шли письма трудящихся: «Белопогонники убили в тюрьме моего трудящегося папу, это плевок в папу, папу жалко. Требую запрета пьесы и расстрела всех актёров и гада Булгакова. Папу жалко, по ночам снится папа. Уа-уа, папа».

Тем не менее, пьеса шла, когда её снизу останавливали, то сверху возвращали вновь. Пьесу смотрел Сталин 14 раз. Зачем? Вероятно, в 20-е годы Сталину надо было показать, что он умеренный политический лидер (что по сравнению с троцкистами соответствовало действительности), а потом он к пьесе привык, и она ему элементарно нравилась, хотя с точки зрения идеологической это было более чем анахронизмом. Отсюда постановки в 30-е годы. Т.е. это прихоть одного человека, обладающего огромной властью. Не сознательная воля, а нечто иррациональное – «придурь».

А если без придури? В конце двадцатых все были уверены, что Булгакова со дня на день арестуют и пошлют на Соловки. В контексте «Весны» его вообще должны были расстрелять. Это понимали все, в том числе конечно и сам Булгаков, предполагавший в случае ареста застрелиться. Причём воронья слободка должна была загореться с шести концов, обитатели московского гетто Булгакова уже похоронили. Как вспоминала Елена Шиловская в конце жизни:

«Близкий ему круг 20-х годов, либеральная „Пречистенка” выдвигала Булгакова как знамя. Они хотели сделать из него распятого Христа. Я их за это возненавидела».

Шиловская надоумила Булгакова писать письмо Сталину, это его и спасло.

Он пытался соскочить с темы, начиная с 1927 года:

– Не, ты постой. Ты же этот, как тебя, русский?
– Русский.
– Во. Бреешься часто?
– Каждый день.
– Понятно. Белогвардеец. Да, жалко. Проиграли.
– Да не бел..
– Да, жалко. Крепкая война была. Гражданская. «Так за царя, за родину, за веру, мы грянем дружное ура-ура-ура!» А навстечу: «Былинники речистые, от тайги до Британских морей».
– Вообще-то я врач. Венеролог.
– Мы тут удивлялись, чего это русские сами с собой так воюют.
– Прозаик я.
– Про каких заек? Теперь крест надо принять тебе, русский. А ещё лучше сам кончись – в уборной. А то тут болтают, что не было никакой гражданской войны, что, мол, сценарий какой-то терпилам придумали. Была война. «Боже царя храни» в МХАТе турбины поют. Всё сходится.

Выше я писал, что история с «Гудком» и его четвертой полосой непонятна. На самом деле – понятна. Эта газета была органом народного комиссариата путей сообщения. Часто упускают из виду, что кроме всего прочего Феликс Эдмундович Дзержинский возглавлял и НКПС. С апреля 1921 по июль 1923, то есть в период, когда издание приобрело свой стиль.

Только не надо думать, что «Гудок» издавали чекисты. У ребёнка в 13 лет появляются всесильные демоны: «фараоны», «менты», «полицейские». Если ребенок хорошо сохраняется, к 17-ти годам мрачная всеобъемлющая сила персонифицируется в иной ипостаси: «жандармы» «чекисты», «ГПУ», «ФСБ», «интеллидженс сервис», «ЦРУ».

Однако локальные государственные структуры, в силу самого своего устройства не способны на многоходовые идеологические программы. Идеологическое господство достигается другими методами и другими людьми. И в том числе – в локальных государственных структурах.

Инициатором сменовеховства был не тугодум Дзержинский, а Леонид Красин.

 

Легенда о создании «Двенадцати стульев» изложена братьями Катаевыми. Она никогда не оспаривалась и стала своеобразным каноном. Согласно писанию в середине 1927 года Валентин Катаев решил издать под своим именем авантюрный роман о жизни в СССР, заказав его, как он выражался, «литературным неграм»: младшему брату и Ильфу. Предполагалось, что книга будет подписана тремя фамилиями, Катаев брал на себя окончательную правку и издание. Первая часть романа была написана за месяц, причём Катаев, отдыхая на юге, ленился отвечать на многочисленные письма соавторов. Текст оказался настолько хорош, что Катаев снял свою фамилию и посоветовал и дальше писать самостоятельно, правда с условием, что в книге будет посвящение в его адрес.

История излагается в развязном тоне и содержит много неточностей.

Например, Катаев утверждает, что Ильф и Петров к началу работы был практически не знакомы, хотя, например они только что вернулись из совместной поездки на Кавказ. (При этом, как я уже отмечал, Петров вообще затруднялся указать время и обстоятельства знакомства с Ильфом.)

Предполагаю, что они были знакомы ещё по Одессе, а запинка вызвана простым обстоятельством – иначе выходит, что в течении многих лет соавторам не пришла в голову самоочевидная мысль писать вместе.

Довольно странные разночтения в обстоятельствах предоставления рукописи тоже объясняются вполне утилитарно. Петров вспоминает, что Катаев молча читал принесенную ему рукопись, а Катаев утверждает, что рукопись читал вслух Петров. Вероятно, этого не было вообще, но Катаеву мизансцена «воспоминаний» Петрова показались неестественно официальной для братьев, и он заменил её более человечной сценой чтения – стандартной для литературного дебюта.

В целом же предложенная легенда о «литературных неграх» поражает своей абсурдностью. Литературные негры это профессиональные литераторы, которых нанимают, чтобы потом издать их тексты под чужим именем. Это не дилетанты, которые в процессе исполнения заказа должны осваивать основы литературного мастерства. Негры должны работать в поте лица, а не учится. И работать они должны уметь. А что написали Ильф и Петров к моменту заказа? Да НИЧЕГО.

Но, предположим, произошло чудо и «негры» себя показали хорошими литераторами. Зачем тогда Катаеву отказываться от авторства? Да ещё аргументируя это тем, что литературные негры принесли ХОРОШИЙ текст. Катаев должен был целиком присвоить себе «Двенадцать стульев», на худой конец, учитывая родственные связи, сделать широкий жест и стать одним из трех соавторов.

Можно сказать, что предложение Катаева было шуточным, но оно шуточное только в его изложении. Никаких шуток там не было. Ильф и Петров отнеслись к заказу крайне серьёзно и работали не покладая рук. Со стороны Катаева тоже всё было по взрослому. Им был заранее подписан договор с чёткими обязательствами по листажу и срокам. Договор был сделан по протекции крупного партийного чиновника Нарбута в суровое время сворачивания НЭПа.

Катаев хотел на этом заработать и заработать хорошо. Его отношение к денежным вопросам зафиксировал Бунин в своем одесском дневнике:

«Был Валентин Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: «За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…»

Просто и ясно. Этому кредо Катаев неукоснительно следовал всю жизнь, живя в СССР долго и хорошо.

История с посвящением тоже выглядит странно. Вымогать посвящение неприлично, это дело глубоко интимное. Просить посвящение может любимая женщина, просить его от младшего брата, с которым общение идет в грубовато-покровительственном тоне, это не по Станиславскому.

Выходит, что нелепое сентиментальное посвящение было принципиальному цинику Катаеву зачем-то нужно.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Полагаю, что Катаев просто испугался. «Двенадцать стульев» пронизаны насмешками над советскими литераторами. Эти насмешки были большей частью непонятны основной массе читающей публики, но совершенно прозрачны для своих. В 90-е годы подтекст книги был достаточно подробно откомментирован – например, Михаилом Одесским и Давидом Фельдманом. Советские литературоведы довольно подробно разобрали, что к чему, но оказались совершенно не способными увидеть за деревьями леса.

Возьмем разбор главы о Ляписе Трубецком.

а) Совершенно правильно указывается, что Ляпис Трубецкой это Маяковский, а несколько намеков на второстепенного поэта Колычева и т.д. – ложный маневр, призванный в случае чего лишить скандалящего Маяковского легальной доказательной базы.

б) Маяковский изображается беспринципным и бездарным халтурщиком. (Как ни парадоксально, это довольно беззубо. Изображение литературного приспособленчества к концу 20-х было заезженным местом. И в СССР, и в русской прессе.)

в) Маяковский невежествен, пишет про «стремительный домкрат» – прямая отсылка к поэме 150 000 000, где Владимир Владимирович спутал узлы с милями. (Тоже терпимый наскок.)

г) Высмеивается личная драма Маяковского. Ляпис Трубецкой посвящает поэму Хине Члек, с которой он расстался (Маяковский расстается с Лилей Брик в 1925). Это уже вмешательство в личную жизнь, вещь посерьёзнее.

д) Но дело не в этом. Ляпис Трубецкой пишет стихи

Служил Гаврила почтальоном,
Гаврила письма разносил… ,

о том, как доблестного работника связи убивают переодетые фашисты. Это насмешка над недавно написанным стихотворением Маяковского о погибшем советском дипкурьере Теодоре Нетте – вещь АБСОЛЮТНО неприемлемая.

И это ещё не всё. Например, я могу подбросить полешек: в реальности Нетте убили… братья Гавриловичи. Или вот это: само имя «Ляпис Трубецкой» это «жопа, играющая на трубе». «Ляпис» это не только «ляпсус» но и «адский камень», «Трубецкой» это по-дворянски звучащая фамилия Маяковского, его трубный голос и «флейта водосточных труб» из его стихотворения. Адская труба это духовой инструмент, вставленный в задний проход – сюжет картин Босха и Брейгеля.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

«А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?»

Возникает естественный (но почему-то не пришедший советским литературоведам в голову) вопрос: ЗА ЧТО?

То, что написано о Маяковском в «Двенадцати стульях», это чудовищное глумление, какая-то окончательная, сатанинская разделка человека. Откуда такой накал у Ильфа и Петрова, или у самого Катаева (Одесский и Фельдман имеют наивность полагать, что идея издевательства над Маяковским прежде всего исходила от него)? Братья Катаевы лояльные приспособленцы, Ильф человек более резкий, но Маяковский был его кумиром.

А вот у Булгакова к Маяковскому были серьёзные счёты. Да и к самой советской власти. Все его произведения пронизаны скрытой ненавистью к СССР и социализму, такой, что он не может остановиться. Когда Булгаков устроился на работу в «Гудок», то первым делом изобрел себе псевдоним: «Герасим Петрович Ухов». Второй фельетон он подписал покороче: «Г.П.Ухов». А третий подлиннее: «Разговор подслушал Г.П.Ухов». Тут до ответственного секретаря дошло, он выбежал из своего кабинета и стал орать на Булгакова.

Причём все филологические кунштюки Михаила Афанасьевича имеют огромную избыточность и предумышленность – не надо забывать, что мы имеем дело с гением. «Герасим Петрович Ухов» это в одном флаконе и глухонемой Герасим и Му-Му – будущий герой «Собачьего сердца».

И в этом весь Булгаков.

«Двенадцать стульев», а затем «Золотой теленок» антисоветские книги хуже «Архипелага ГУЛАГа». «Собачье сердце» по сравнению с ними просто-таки панегирик советской власти. Именно потому, что Булгаков был укрыт под двойным одеялом анонимности, он позволил себе пошутить всласть.

Помните партийный и государственный гимн 20-30-х?

Никто не даст нам избавленья,
Ни Бог, ни царь и не герой,
Добьемся мы освобожденья
своею собственной рукой.

Под пером мастера эти строчки превратились в «Спасение утопающих дело рук самих утопающих». Невозможно представить, чтобы политрук Петров даже помыслил себе подобное кощунство.

А печатная машинка с грузинским акцентом в «Рогах и копытах» («е» не работает, и печатают через «э»); «трудящийся востока» князь Гигиенишвили (гиена, проводящая чистки)?

Или вот куда этот кусок, написанный про Изнуренкова-Глушкова, а на самом деле про Сталина:

«Об Авессаломе Владимировиче Изнуренкове можно было сказать, что другого такого человека нет во всей республике. Республика ценила его по заслугам. Он приносил ей большую пользу. И за всем тем он оставался неизвестным, хотя в своем искусстве он был таким же мастером, как Шаляпин – в пении, Горький – в литературе, Капабланка – в шахматах, Мельников – в беге на коньках и самый носатый, самый коричневый ассириец, занимающий лучшее место на углу Тверской и Камергерского, – в чистке сапог желтым кремом.
Шаляпин пел. Горький писал большой роман. Капабланка готовился к матчу с Алехиным. Мельников рвал рекорды. Ассириец доводил штиблеты граждан до солнечного блеска. Авессалом Изнуренков – острил».

Это чудовищное издевательство профессионального литератора экстра-класса. Когда оскорбление лежит на поверхности, его не понимают те, кто не должен понимать, а те, кому оно по уму, корчатся от хохота. Это классический английский юмор – не случайно любимым иностранным писателем Булгакова был Диккенс.

Когда Булгаков принес рукопись Катаеву, тот понял две вещи. Во-первых, это деньги. Большие деньги. В своих зашифрованных мемуарах Катаев описывает свое обращение к Ильфу и Петрову:

«Молодые люди, — сказал я строго, подражая дидактической манере Булгакова — знаете ли вы, что вашему пока еще не дописанному роману предстоит не только долгая жизнь, но также и мировая слава?»

Полагаю, что это сказал Катаеву и Ко сам Булгаков. Когда вручал рукопись.

Но Катаев понял и второе: Ставить под такой вещью свою подпись нельзя. Прямо там ничего нет, но он лицо в Москве заметное, так что будут копать. Будут копать – докопаются. А с сосунков взятки гладки.

И действительно, Ильф и Петров были настолько наивны, что так до конца и не поняли, на что подписались.

Поэтому понятна настойчивость Катаева с посвящением. С Булгаковым был уговор, что будет стоять три фамилии и его фамилия из всех трёх самая важная. Сохраняя посвящение, он обозначал свое присутствие в проекте: из дела не уходит, прикрытие книги будет осуществлять, с изданием поможет. А поэтому и обговоренную часть гонорара возьмет себе. Думаю, Булгакову и Катаеву полагалось по 50%, но Катаев из своей части процентов 10% выделил «неграм».

 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

 

XVIII

Теперь зачем это было нужно самому Булгакову.

Сторонниками авторства Булгакова сконструирована умопомрачительная версия литературного Днепрогэса:

«Товарищ Сталин приказал ГПУ заставить Булгакова написать советский роман, чтобы затем опубликовать его от имени бездарных, но вполне советских авторов».

Это такой же бред, как конспирологическая теория убийства солнца русской поэзии: международный аристократический союз русофобов «принял решение» об убийстве главного русского поэта Пушкина. Делать нечего было европейским королям и принцам, как убивать безобидного восточноевропейского литератора средней руки (масштаб Пушкина в их восприятии).

Идея созрела среди писательского окружения Булгакова и конечно могла осуществиться только при его доброй воле.

К 1927 году Булгаков догадался, что критике его подвергают не за какие-то конкретные произведения, а просто потому, что его имя подвёрстано в список врагов советской власти. Поэтому что бы он ни писал, всё будет плохо.

Открыто советской вещи он категорически писать не хотел, это выглядело бы как двурушничество. Причём не только в глазах его сословия, но и в глазах советских чиновников, которые такую книгу тем более отказались бы печатать. Для того, чтобы писать «Бронепоезд 14-69», «Танкер «Дербент»» или «Цемент» нужно было иметь соответствующий послужной список.

Всё остальное у Булгакова или вообще не печатали или печатали по чайной ложке, с огромным скрипом и последующей нервотрёпкой. Писать же Булгакову хотелось ОЧЕНЬ. Писал он быстро и метко. Кроме всего прочего, Михаил Афанасьевич был прирожденным полемистом. Ему нравилось поучать, доказывать свою правоту – делал он это остроумно, точно и в режиме живого времени.

Булгаков тщательно подклеивал в альбом все статьи о своем творчестве. Его бесило не то что 95% из них несправедливые и ругательные, а то, что ему не дают никакой возможности ответить, и советские «критики» это прекрасно знают.

В конце 1926 года Маяковский распинался:

«Товарищи, «Белая гвардия» это не случайность в репертуаре Художественного театра. Я думаю, что это правильное логическое завершение: начали с тетей Маней и дядей Ваней и закончили «Белой гвардией»… это нарвало и прорвалось.. На генеральной репетиции с публикой, когда на сцене появились белогвардейцы, два комсомольца стали свистеть и их вывели из зала. Давайте я вам поставлю срыв этой пьесы — меня не выведут. 200 человек будут свистеть, а сорвем, и скандала, и милиции, и протоколов не побоимся. Товарищ здесь возмущался: «Коммунистов выводят. Что это такое?!». Это правильно, что нас выводят. Мы случайно дали возможность под руку буржуазии Булгакову пискнуть — и пискнул. А дальше мы не дадим… Запрещать пьесу не надо. Чего вы добьетесь запрещением? Что эта «литература» будет разноситься по углам и читаться с таким удовольствием, как я 200 раз читал в переписанном виде порнографию Есенина. А вот, если на всех составлять протоколы, на тех, кто свистит, то введите протоколы и на тех, кто аплодирует».

(Дополнительную пикантность словам Маяковского придает тот факт, что он не имел никакого отношения к коммунистической партии, и его туда никто никогда не приглашал. Для властей Маяковский был дворянской проституткой, он сам это прекрасно знал, и таковой, на самом деле, и являлся.)

Легально ответить мерзавцу и стукачу Булгаков не мог.

К 1927 году у Булгакова накопилось тем на несколько толстых книг. Причём его тяготила не только советская цензура, но и имидж белогвардейца, которым он никогда не был. Он не участвовал в политических событиях 17-го года, его участие в гражданской войне было ситуационным и эпизодическим.

Крах белого движения для него был личной трагедией, как и для всех русских, но, в то же время, он прекрасно сознавал, что крах этот не есть следствие случайного стечения обстоятельств, а вызван глубокими внутренними причинами. В том числе – слабостью господствующего класса России, и политическими ошибками многочисленных либеральных кретинов вроде Родзянки, Керенского и Милюкова. Которых было так много, что дело не в несчастном случае, а в причинах геологических. «Страна дураков».

Проблема исторической России была не в том, что там появился Ленин, а в том, что там таких лениных была огромная толпа, и Владимир Ильич был среди них не самым худшим. Ленин был органичным членом многотысячной корпорации азиатских «недремлющих лоботрясов». Как я писал в прошлом посте, он вполне мог выступать в 1918 году на стороне белых.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Судите сами. Две крупнейшие революционные партии России – социал-демократы и социал-революционеры. Обе партии входили во Второй Интернационал. Партия эсеров была более кровожадной, она совершила 90% террористических актов и критиковала социал-демократов за умеренность. В октябре 1917 к власти пришли две партии – часть старых социал-демократов (коммунисты) и часть старых социалистов-революционеров (левые эсеры). Коллективизация сельского хозяйства это программа эсеров, а не эсдеков, которых эсеры всё время критиковали за кулацкий уклон в деревне.

Главой эсеров в 1917 году был Чернов, как и Ленин капитулянт, бездарный литератор и агент германской разведки. Весьма вероятно, что если бы ставка была сделана на Чернова, Ленин бы в начале 1918 бежал в родную Самару (где социалисты образовали параллельное правительство) и стал критиковать террористический режим Чернова. Чернов в условиях начинающейся гражданской войны убил бы Николая II и его семью, далее со всеми остановками. (То, что убил бы, в этом можно не сомневаться – убили же эсеры в 1905 великого князя Сергия.) А потом Ленин в Берлине или Стокгольме сидел бы со своим другом Мартовым и критиковал эсеровские зверства.

Булгаков изобразил Ленина отчасти в образе Преображенского и уж совсем точно в образе Персикова («Роковые яйца»). И Преображенский и Персиков типичные русские интеллигенты, то есть умные и легкомысленные живодёры.

У Катаева было понимание этого настроя Булгакова, но конечно помогать из идейных или дружеских соображений он бы не стал. Им двигала жажда наживы. Он прекрасно понимал, что Булгакову ничего не стоит написать бестселлер. Понимал это и Булгаков, и это его угнетало ещё больше. Деньги ему были нужны не меньше, чем Катаеву, в отличие от Катаева, он мог их легко заработать, но заработать не давали.

Возьмем историю с пьесой «Кабала святош». Пьесу ему заказал МХАТ в 1929 году. Булгаков прекрасно справился с заданием за два месяца. Получилась блестящая, остроумная и одновременно глубокая пьеса о Мольере. Естественно никакой политики там не было, сам сюжет был вполне в русле советской идеологии (церковники и бюрократы мешают творчеству прогрессивного драматурга). Пьеса понравилась Станиславскому, её подготовили к постановке весной 1930 года и… запретили. Даже после знаменитого звонка Сталина потребовалось полтора года, чтобы снова начать работать над пьесой. В результате она вышла на сцену в 1936 году, и после семи представлений была запрещена. При этом на пьесе оттоптались все кому не лень. Оказывается, это Булгаков вывел себя в роли Мольера, святоши это партийные критики и функционеры. Потом Мольер у Булгакова вышел пошляком, пьеса мелкобуржуазная и т.д. и т.п.

В 60-80-е пьеса шла в советских театрах и пользовалась большим успехом. Ничего криминального там не было.

Что было бы, если бы Булгаков выпустил пьесу анонимно? Её бы благополучно поставили в десятке театров с гарантированным кассовым успехом. Безо всякой нервотрёпки Михаил Афанасьевич получил бы стабильный доход, ибо успешная пьеса это клондайк для автора.

Булгаков пытался привлекать к работе над пьесами соавторов (например, Вересаева), но шло очень туго. Мало кто хотел связываться с одиозным именем, а кроме того, Михаил Афанасьевич органически не терпел постороннего вмешательства в творческий процесс (что естественно).

Ну, вот так и созрело. Булгаков пишет, Катаев публикует, а деньги поровну. Чтобы убрать стилистические подозрения, Катаев привлек двух соавторов, чтобы было на кого кивать. Булгаков естественно постарался убрать прямое самоцитирование и характерные обороты – для стилиста его класса это было не трудно.

Кроме того, Булгаков мог попросить влиятельного Катаева похлопотать о возвращении конфискованных рукописей из ГПУ. Действительно их скоро вернули. С деньгами тоже все вышло – в 1927 году Булгаков переехал в отдельную трехкомнатную квартиру.

Вероятно, сначала Булгаков отнесся к затее как к халтуре, но по настоящему талантливый человек халтурить не способен, идея его увлекла и он написал первоклассный роман. Было ли ему жалко его отдавать? Думаю не очень, – в силу изложенных выше соображений. В дальнейшем он, конечно, надеялся раскрыть мистификацию, но это было бы возможно только после ослаблении власти ГПУ и кардинальной перестройки политической жизни СССР. К 1934 ему уже было не до дилогии, так как стало ясно, что строй может поменяться только в далёком будущем или в случае глобальной интервенции.

 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

 

XIX

История публикации «Двенадцати стульев» показала, что Булгаков правильно оценил ситуацию. Он понимал, что никакой литературной критики в СССР нет, а есть свора завистливых азиатских идиотов с полусредним образованием. Ильф и Петров значились в списках совершенно благонадёжных литераторов, причем где-то во второй половине, или даже ближе к концу. Поскольку никаких разнарядок не было, идиоты не знали что писать. ЯВНО антисоветского в книге ничего не было, кроме того была вялая протекция от литературных верхов. Так что с места в карьер в минус ничего писать было нельзя. А в плюс люди от себя ничего не писали – по собственной убогой озлобленности. Первый год публикацию «Двенадцати стульев» сопровождала приятая тишина (мечта Булгакова).

Далее началось оживление, был издан «Золотой теленок», после 1934 года началась постепенно увеличивающаяся проработка, но, в общем, всё прошло без сучка, без задоринки. Снятие Нарбута немного затормозило публикацию «Теленка» и только. Вероятно, этот роман должны были издать в том же 1928 году, у Петрова есть указание на то, что с самого начала планировалось издание двух книг в авторском составе «Катаев и Петров» и «Катаев и Ильф» (см. пост об Ильфе и Петрове).

Ильф и Петров вели себя хорошо. Они достаточно правдоподобно изображали тихих и скромных авторов, хлопали глазками на собраниях, умело уходили от каких-либо дискуссий о своем творчестве. Что-то им перепало от катаевско-булгаковского стола, гораздо больше они получили в виде косвенных преференций от популярности: блага по линии писательских организаций, зарубежные командировки, интервью, выгодную работу, привилегии в публикации собственных скромных сочинений.

От Булгакова они держались на некоторой дистанции, но поддерживали дружеские отношения. Это говорит об отсутствии взаимных претензий. Характерно, что в романах описывается масса знакомых Булгакова, Ильфа и Петрова, но самой тройки нет. Есть Валентин Катаев (инженер Брунс).

(Правда Булгаков на самом деле присутствует – и в «Двенадцати стульях» и в «Золотом теленке». Но об этом в следующем посте.)

Давно замечено, что в «Двенадцати стульях» есть масса заимствований из булгаковских произведений, фактически на уровне плагиата. Аметистов и Обольянинов из «Зойкиной квартиры» это Бендер и Воробьянинов. Приведу всего один убийственный пример. Аметистов мечтает эмигрировать из СССР, его присказкой становятся мечты о жизни в Ницце:

«Ах, Ницца, Ницца, когда же я тебя увижу? Лазурное море, и я на берегу его в белых брюках!»

Или:

«Моя мечта уехать с любимой женщиной в Ниццу, туда, где цветут рододендроны…

В «Двенадцати стульях» Ницца превратилась в Рио-де-Жанейро и понятно почему. Ницца была модным русским курортом, а после революции одним из центров эмиграции. Образ Бендера подчёркнуто аполитичен, поэтому белоэмигрантская Ницца заменена на довольно бессмысленное, но зато политически нейтральное Рио-де-Жанейро.

Сторонники официальной версии объясняют сходство романов Ильфа и Петрова с произведениями Булгакова самыми разными причинами. Но советские литературоведы таким образом опять не видят за деревьями леса.

Булгаков был писателем, крайне щепетильно относящимся к авторским правам. Например, он разорвал отношения с братом-эмигрантом, когда узнал, что тот на некоторое время задержал денежный перевод части заграничного гонорара. Плагиаторы Ильф и Петров стали бы для Булгакова не только предметом едких насмешек, но и личными врагами.

Верно и другое. Любые формы шантажа, вымогательства рукописи, грубого вмешательства в авторский замысел вызвали бы со стороны Булгакова бойкот. Он мог бы пойти на то, чтобы в принудительном порядке написать для других людей текст. Например, чтобы сохранить свободу себе и своим близким. Но поддерживать затем с шантажистами добрососедские отношения – никогда.

Очевидно, инициатива публикации исходила от самого Булгакова, и Михаил Афанасьевич очень тщательно выбрал компаньонов для своей вынужденной литературной мистификации. Он мог дать свою вещь только людям, которых считал людьми своего круга – по образованию и степени порядочности. Человек, который ставил свою подпись под вещью Булгакова должен был безусловно понимать, что делает и зачем, и при этом не потерять лица.

Катаев для Булгакова был менеджером, его брат – ширмой для участия в деле. Очевидно единственным человеком, который в данной ситуации для Булгакова являлся полноценным компаньоном, являлся Ильф.

<s>Иван</s> Илья Арнольдович с точки зрения Булгакова был остроумным человеком его круга, не лишенным литературных способностей, и одновременно человеком, по расовым соображениям приемлемым для советских властей.

В этом и таится разгадка фрагментов из ильфовских записных книжек. Булгакову нужен был человек, понимающий в тексте то, что он должен был понимать, и способный установить с этим текстом содержательный диалог. То есть способный принять ХОТЬ КАКОЕ-ТО участие в написании текста, и тем самым реабилитировать своё участие в <s>подлоге</s> написании романов. Настоящие соавторы Булгакову были не нужны, они ему только мешали. Ему был нужен вдумчивый читатель и ценитель, способный, попыхивая трубкой, посоветовать два-три интересных и уместных поворота сюжета. Что Ильф и сделал. Его беседы с Булгаковым очеловечили бесчеловечную и унизительную для авторского самолюбия ситуацию.

И наконец, последнее – в виде цветов на могилу авторства Ильфа и Петрова. Общительный и веселый Булгаков, прочитав «Двенадцать стульев», а потом и «Золотого теленка» хохотал бы до упаду, засыпал авторов письмами и комплиментами, постоянно говорил бы о содержании книг и т.д. Если бы его что-то в романах не устроило – реакция была бы ещё более бурной. Булгаков был великим сатириком и не мог не оставить без внимания единственные по настоящему смешные книги России 20-30-х годов. Однако он эти книги не заметил. Набоков из своей эмиграции заметил. А Булгаков из Москвы – нет.

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

 

 

XX

В 90-е годы по московскому метро ходили попрошайки и заученно гундосили один и тот же текст: «сами мы не местные, отстали от поезда, поможите на билет кто сколько может». «Поможите» было бесконечно тиражируемым сбоем в программе. Кто-то написал текст с ошибкой, а «сами мы не местные», входившие в единую организацию жуликов, русский знали плохо и решили, что так и надо.

Советский человек имеет представление о дореволюционной России примерно такое же, как «мигранты» 90-х, а поскольку его окормляют тоже из единого центра, он так же бездумно тиражирует написанную ему чушь. Уже несколько десятилетий советские инженеры ходят по бесконечному метро собственного невежества и талдычат про «турецкоподданного Бендера». Им кажется, что «12 стульев» и «Золотой теленок» написаны евреями и для евреев, а главной целью этих произведений является злостное надругательство над <s>советскими инженерами</s> русской интеллигенцией, священниками, белоэмигрантами, а в конечном счет над русским народом и самой Россией.

В озвучиваемом несмышленышами тексте везде присутствует маркер идиотизма «поможите», в данном случае это слово «турецкоподданый».

Им кто-то сказал, что одесские евреи до революции часто оформляли турецкое гражданство, чтобы иметь налоговые и визовые льготы, а также не служить в российской армии. Поэтому слова Бендера «мой папа турецкоподданный» означают, что главный герой романов еврей.

Подобная тема имела место, но турецкое подданство оформляли не только евреи, но и греки, армяне, болгары и другие жители русского Причерноморья. В этом контексте «турецкоподданный» синоним слова «экстерриториальный», чем и хвастался Бендер. Ничего специфически еврейского в его образе нет.

Это авантюрист, человек без прошлого. Всё что мы знаем о нём, мы знаем с его слов. Весьма вероятно, он говорит правду или часть правды. А может и врёт – нагло или отшучиваясь. А что, кстати, Бендер говорит о себе?

В «12 стульях» он аттестует себя так:

«Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей, отец был турецко-подданный и умер, не оставив сыну своему Остап-Сулейману ни малейшего наследства. Мать была графиней и жила нетрудовыми доходами».

В «Золотом Теленке» титулование Бендера несколько иное. Это «Остап Ибрагимович Бендер-Задунайский».

Остап Ибрагимович шутливо стращает Корейко:

«Не оскорбляйте меня, – кротко сказал Бендер, – я сын турецко-подданного и, следовательно, потомок янычаров. Я вас не пощажу, если вы будете меня обижать. Янычары не знают жалости ни к женщинам, ни к детям, ни к подпольным советским миллионерам».

В конце, потеряв лицо перед советскими студентами, Бендер пытается объяснить свой миллион:

«Я пошутил, – забормотал он, – я трудящийся! Я дирижер симфонического оркестра!.. Я сын лейтенанта Шмидта!.. Мой папа турецко-подданный. Верьте мне!..».

Очевидно что «папа-турецкоподданный» из той же оперы, что и «сын лейтенанта Шмидта» и «дирижер симфонического оркестра».

Если всё-таки принять всерьёз, то, что сообщает Бендер о себе, то окажется, что его кровь смешанная: это мусульманин («Ибрагим», «Сулейман»), поляк (несколько имен, среди которых «Мария», что характерно для католиков), украинец («Остап»). Фамилия «Бендер» для русского слуха совершенно интернациональная. Это может быть и украинец, и немец, и поляк, и румын. (Кстати, Бендер в конце «Золотого теленка» пересекает советско-румынскую границу в районе города Бендеры – характерная для Булгакова смысловая избыточность текста.)

Варианты фамилии «Бендер-бей» и «Бендер-Задунайский» звучит по-дворянски. В первом случае это восточное российское дворянство вроде Улагая, хана Нахичеванского, или булгаковского Най-Турса, во втором дворянство польское, для которого типичны двойные фамилии, или российское, военно-аристократическое.

Все эти детали специально выдуманы автором, то есть являются предумышленными и бьют в одну точку. Автору важно показать не только туманность происхождения своего героя, но и то, что это происхождение, по-видимому, необычное и дающее ему право относиться ко всем свысока. Быть над схваткой. Смешивая его национальность, автор таким образом уходит от атрибуции и привязки к местности. Кстати у дворян и не было национальности в узком смысле этого слова. «Русский дворянин» это принадлежность к российскому сословию, а не русской национальности.

Более того, автор создает образ не только уникальный, но и типичный. Это «герой нашего времени» для России 20-х годов 20-го века. Ибо в положении Бендера после 1914-1921 оказались все. Я уже писал, что человек без прошлого для 20-х годов это стандарт.

По тексту мы можем установить, что Бендер учился в гимназии, а также предположить, что он учился на юрфаке университета (у него недюжинные познания в юриспруденции и он самостоятельно проводит расследование махинаций Корейко). Бендер не уголовник, у него нет блатного жаргона и замашек (хотя есть опыт отсидки). Он хорошо физически развит, умеет драться и отдавать приказы, а также успешно выдает себя за белого офицера. Скорее всего, по условиям времени, он принимал какое-то участие в боевых действиях.

Бендер выступал перед публикой, и является неплохим литератором. Он сочиняет сценарий фильма, рассказы и даже пособие для советских журналистов.

Наконец Бендер имеет какое-то отношение к медицине. У него акушерский саквояж, в котором кроме всего прочего лежит белый халат и стетоскоп. Бендер ставит диагноз умершему Паниковскому. А вот в каких тонах Бендер воспринимает информацию Балаганова о подпольном миллионере:

«Великий комбинатор чувствовал себя в положении хирурга, которому предстоит произвести весьма серьезную операцию. Все готово. В электрических кастрюльках парятся салфеточки и бинты, сестра милосердия в белой тоге неслышно передвигается по кафельному полу, блестит медицинский фаянс и никель, больной лежит на стеклянном столе, томно закатив глаза к потолку, в специально нагретом воздухе носится запах немецкой жевательной резинки. Хирург с растопыренными руками подходит к операционному столу, принимает от ассистента стерилизованный финский нож и сухо говорит больному: “Ну-с, снимайте бурнус!”

Вам это никого не напоминает?

Если не напоминает, могу помочь мыслительному процессу.

Бендер ходил в шарфе, особой фуражке и желтых ботинках. Фуражка была такая:

«Артистическая капитанская фуражка с белым верхом и лакированным козырьком, какую по большей части носят администраторы летних садов и конферансье».
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Булгаков во второй половине 20-х годов. Фуражечку видите?

Теперь ботиночки. «Двенадцать стульев»:

«Ноги вошедшего в город молодого человека были в лаковых штиблетах с замшевым верхом желтого цвета. Носков под штиблетами не было».

Воспоминания Белозерской о знакомстве с Булгаковым (середина 20-х):

«Передо мной стоял человек лет 30–32-х; его лакированные ботинки с ярко-желтым верхом я сразу вслух окрестила “цыплячьими” и посмеялась. Когда мы познакомились ближе, он сказал мне не без горечи: – Если бы нарядная и надушенная дама знала, с каким трудом достались мне эти ботинки, она бы не смеялась…»
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Ну да, а подмышкой папка с делом Корейко. «Рукописи не горят».

Из-за неправильной атрибуции ильфопетровское литературоведение является комедией положений. Фактически это пародия второго порядка (ибо литературоведение в тоталитарной стране пародийно само по себе). Но даже на этом фоне пару раз отечественные филологи прыгнули выше головы.

Первый, это утверждение, что прототипом выпоротого на кухне Васисуалия Лоханкина, является жена Петрова – Валентина Грюнзайд. Когда они поженились, ей было 14 лет (обманули регистраторшу), и девочка всё время забывала гасить свет в уборной. Петров стал оплачивать счета за электричество всей коммуналки, но соседи всё равно шипели.

На самом деле «гасите свет в уборной» это типовая ситуация коммунальной жизни, наряду с плевками в борщ или борьбой за примус, к тому же описанная Булгаковым помимо «Золотого теленка». Ср. сценку в мемуарах «Тайному другу»:

«я садился к столу и писал часов до трех-четырех. Дело шло легко ночью. Утром произошло объяснение с бабкой Семеновной.
– Вы что же это. Опять у вас ночью светик горел?
– Так точно, горел.
– Знаете ли, электричество по ночам жечь не полагается.
– Именно для ночей оно и предназначено.
– Счетчик-то общий. Всем накладно.
– У меня темно от пяти до двенадцати вечера.
– Неизвестно тоже, чем это люди по ночам занимаются. Теперь не царский режим.
– Я печатаю червонцы.
– Как?
– Червонцы печатаю фальшивые.
– Вы не смейтесь, у нас домком есть для причесанных дворян. Их можно туда поселить, где интеллигенция, нам рабочим, эти писания не надобны.
– Бабка, продающая тянучки на Смоленском, скорее частный торговец, чем рабочий.
– Вы не касайтесь тянучек, мы в особняках не жили. Надо будет на выселение вас подать».

«Семеновна» в дальнейшем послужила прототипом Аннушки в «Мастере и Маргарите».

Второй перл это какой-то милиционер из Одессы по фамилии Шор, который якобы является прототипом Остапа Бендера. Аргументов этой версии вообще никаких нет. «Шора звали «Осип», похоже на «Остап» – сами видите, всё сходится». «Гири – золотые».

Чтобы насладились ароматом, излагаю часть жития Шора на одесском жаргоне:

– Ви знаите, у Одессе был поэт Толя Фиолетов. Божечка мой, какой это был поэт! Однажды он уместе з молодой женой покупал двуспальный матрац. И что ви себе думаете, какая-то тварь перепутала его с братом, работником уголовного розыска, и выстрелила Толе в печень. Какое горе для родителей, для папи Беньямина Хаимовича и для мами Куни Герцовны! Это были уважаемые люди, их знала уся Одесса. А что же его брат Ося? Ося пошёл на хавиру к бандитам, положил маузер на стол и сказал:
– Давайте говорить за брата.
И усе бандиты положили свои финки, пистолеты и обрезы и стали говорить. Один бандит сказал:
– Ви будете смеяться, но Толю пришил я. Мене спутала его фамилия, я здеся новый.
Ося достал кружевной платочек и вытер слёзы:
– Ты знаешь, подонок, кого ты убил? Лучше бы ты прострелил печень мине.
– Я знаю, Ося. Толя был уважаемый человек, это кореш Эдика Дзюбана, сына Иты Абрамовны. А кто не знает Эдика, мы все читаем его стихи. Просю прощения со всем уважением, а если хочите, то вот моя грудь и стреляйте мени из пушки.
И тут усе стали обниматься и читать стихи Толи и Эдика, и читали до самого утра.
А когда хоронили Толю, то усе бандиты пришли и плакали как дети, и его вдова тоже плакала с него и ела землю с могилы.

Это не гипербола, я просто пересказываю мемуары Катаева. 1:1.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

На Украине Осипу Шору поставили даже памятник. Автор наверно какой-нибудь «Нидерландюк» (с) Булгаков. «Цэ Эвроппа».

Какое отношение это имеет к дилогии? Да никакое. Стилистика романов совсем другая и вообще книги не про это. Это Бабель, Багрицкий, Иосиф Уткин. А вселенная «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» находится в другом измерении.

Что делает Бендер, появившись на страницах романа? Первым делом распивает бутылку с дворником, чтобы переночевать в его комнате. («Да по мне хоть всю жизнь живи, раз хороший человек».) Не смотря на замаскированное автором происхождение и национальность, всё поведение Остапа совершенно русское.

Из десятка персонажей второго плана еврей в романах только один – панталоне Паниковский. И это самый худший персонаж: грязный, жалкий, трусливый, настырный и подловатый неудачник, умирающий на обочине дороги как собака. Не случайно цензоры потребовали изменить его отчество «Моисеевич» на более расплывчатое «Самуэлевич» и убрали песенку про раввина – единственное прямое указание на национальность.

Но и Паниковский говорит по-русски чисто. У него еврейский ход мысли и еврейские умозаключения, но он, как и довольно многочисленные еврейские персонажи третьего-четвертого плана, обходится без «таки» и еврейских присказок. И это при том, что автор постоянно использует речевые характеристики: отец Федор говорит у него как поп, а гробовщик Безенчук как мастеровой.

Почему? А потому что для автора использовать еврейские жаргонизмы это то же самое, что писать с кавказским акцентом, то есть это неприлично. С кавказским акцентом говорит печатная машинка, но ингуши и князь Гигиенишвили говорят по-русски нормально. Потому что для Булгакова и кавказский и еврейский акцент это язык не литературы, а анекдотов. Для писателя это унизительно. И евреи и кавказцы в России – персонажи анекдотов.

В «12 стульях» автор иронизирует над бытом пассажиров поездов и говорит, что во время поездки они всё время жрут и рассказывают анекдоты про евреев:

«У каждого на сердце лежит заветный анекдот, который, трепыхаясь, дожидается своей очереди. Новый исполнитель, толкая локтями соседей и умоляюще крича: “А вот мне рассказывали”, – с трудом завладевает вниманием и начинает:
“Один еврей приходит домой и ложится спать рядом со своей женой. Вдруг он слышит, под кроватью кто-то скребется. Еврей опустил под кровать руку и спрашивает:
– Это ты, Джек?
А Джек лизнул руку и отвечает:
– Это я!»

Это и есть место евреев в дилогии Булгакова.

Тема анекдотов имеет свое продолжение в «Золотом теленке». Во время поездки в Среднюю Азию с коллективом советских и иностранных журналистов, Бендер рассказывает историю про Вечного жида. Вечный жид был жуликом и ничтожной мразью, жил почти две тысячи лет и в 1919 году был зарублен петлюровцами на берегу Днепра.

В чём смысл этого рокового пасхального яйца ни один литературовед до сих пор не объяснил, и объяснить не сможет. Дело в том, что обстоятельства гибели Агасфера полностью совпадают с соответствующим местом «Белой гвардии». Еврея там тоже убивают на берегу Днепра, и убивает его тоже куренной атаман. Этот эпизод, разукрашенный для условий сценической постановки, был вставлен Булгаковым в «Дни Турбиных». Для Михаила Афанасьевича он был важен, так как снимал с белогвардейцев кровавый навет еврейских погромов (русские были смертельными врагами петлюровцев и так же страдали от их жестокости). Эпизод несколько раз пытались снять и, наконец, запретили, потому что он представлял евреев невинными жертвами, но одновременно косвенно обелял белогвардейцев.

Притча про Агасфера рассказана Бендером в пику притче австрийского социал-демократа <s>Гейне</s> Гейнриха про советских Адама и Еву. Смысл социал-демократической притчи в том, что СССР это действительно новый мир, но, как и всякий новый мир, он обречен повторить «на бис» все фазы исторического развития.

Для Булгакова этот «новый мир» – ад. Согласно легенде, Агасфер должен дожить до Страшного Суда. Если Агасфер умер, значит Страшный Суд начался. Он начался во время гражданской войны и продолжится дальше. Действительно по историческому сценарию, состав, едущий в Среднюю Азию, скоро доедет до 1933, потом до 1937, 1939 и наконец 1941 года. Так что это небольшой привет Булгакова из мира другого своего произведения. До своего прибытия в чужой Киев Агасфер жил в чужом «Рио-де-Жанейро» и донашивал чужие «белые штаны». (Так и написано!)

Про советских инженеров понятно, но с чего евреи решили, что дилогия это вещь, написанная евреями и про евреев – одному Б-гу известно.

Еврейская тема там затрагивается редко, при этом, повторяю, евреи выставляются в самом неприглядном свете. Еврей Кислярский – доносчик, сдавший всех; еврейский ансамбль Галкин-Палкин-Малкин-Чалкин-Залкинд, играющий на кружках Эсмарха, то есть на клизмах, – издевательство над еврейскими музыкантами-клезмерами. Полыхаевский «генеральный секретарь» Серна Михайловна, управляющая людьми посредством резиновых штампов – это издевательство над именем «Сарра»: «Серна» и «Сарра» для русского уха звучат неприлично, «серна» неприличнее. Это парафраз из «Песни песней» («у тебя сосцы как у горной серны»), и, что гораздо хуже, штампы Серны Михайловны это намек на юдофобскую статью Андрея Белого «Штемпелеванная культура».

В романах единственный раз описывается антисемит. Это обитатель Вороньей слободки Александр Дмитриевич Суховейко. Узнав, что сосед-летчик отсутствует, потому что находится в полярной экспедиции «среди торосов и айсбергов», Суховейко восклицает:

«Айсберги! Это мы понять можем. Десять лет как жизни нет. Все Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи».

Узнав, что летчик застрял на 84 параллели, Александр Дмитриевич уточняет:

«Что еще за параллель такая, может, никакой такой параллели и вовсе нету. Этого мы не знаем. В гимназиях не обучались.»

Затем Александр Дмитриевич, или в обиходе Митрич, пляшет под гармошку русскую с пьяной соседкой.

Правда на самом деле Митрич закончил пажеский корпус и был камергером при дворе его императорского величества. В дальнейшем он вместе с другими обитателями вороньей слободки страхует имущество от пожара, квартиру поджигают с шести концов и воронья слободка сгорает. Митрич стоит около загоревшегося дома и поучает:

«Сорок лет стоял дом, – степенно разъяснял Митрич, расхаживая в толпе, – при всех властях стоял, хороший был дом. А при советской сгорел. Такой печальный факт, граждане!»

Филологическая мышеловка, филигранно сконструированная Булгаковым, захлопывается.

Формально, Митрич это изувер-погромщик, замаскированный враг советской власти, злорадствующий по поводу пожара, который сам же и учинил. В этом смысле история «Вороньей слободки» ничем не отличается от сотен литературных поделок такого рода, в том числе и поделок, вышедших из-под пера Ильфа и Петрова.

А реально…

Во-первых, Митрич никакой не антисемит. Это интеллигентный, образованный человек, вынужденный кривляться под пролетария в результате деятельности революционеров, значительная часть которых состоит из «Рабиновичей и Айсбергов». То есть «Рабиновичи и Айсберги» понуждают его имитировать тупую ненависть к себе – чтобы спрятаться от них в основной массе некультурного, в том числе, антисемитского населения, и, одновременно защитить себя от агрессии соседей, в значительной степени – пьяниц и хулиганов.

Во-вторых, пожар вороньей слободки это результат разрушения социальной иерархии, превративший жизнь обывателей в злобный цирк. Из-за культурного перепада люди не понимают действий друг друга.

Почему сгорел дом? В перенаселенной квартире, на антресолях жила бабушка с бутылью керосина. Она боялась электричества и жгла на антресолях керосиновую лампу с рефлектором. Митрич опасался, что она устроит пожар, в результате которого у него сгорит дорогой рояль. Скорее всего, вся квартира до революции принадлежала ему, а потом его уплотнили 20-ю трудящимися, в том числе полоумной старухой.

Поэтому он оформил страховой полис на случай пожара. Это вызвало взрыв ненависти у соседа-кавказца:

«Гигиенишвили подступил к Митричу в коридоре и, схватив его за грудь, угрожающе сказал:
– Поджечь всю квартиру хочешь? Страховку получить хочешь? Ты думаешь, Гигиенишвили дурак? Гигиенишвили все понимает!»

Когда Гигиенишвили тоже оформил страховку, все с ужасом поняли, что грузин хочет поджечь квартиру. Это вызвало цепную реакцию страхования, а потом спонтанный совместный поджог – потому что каждый из квартирантов боялся сгореть заживо.

После этого Митрич говорит, что дом сгорел из-за советской власти. А РАЗВЕ НЕТ? «Кто скажет, что это девочка, пусть бросит в меня камень».

В произведениях Булгакова есть целая вереница сцен, посвященных коммунальной разрухе и квартирным пожарам, но самая впечатляющая из них, несомненно, история «Вороньей Слободки». Здесь писатель, укрытый анонимностью, всё сказал открытым текстом, без оглядки на цензуру. Но сказал, подобно лечащему врачу, включившись в невежественный еврейский бред о погромщиках из лицея и пажеского корпуса.

Получилось, по счастливому выражению Ленина, «формально правильно, а по сути – издевательство».

Но издевательство, тем более такое изощрённое, ни в коей мере не является задачей Булгакова. Тем более в юмористической книге.

Нельзя сказать, что романы написаны с советских позиций или с позиций антисоветских. Это-то и делает дилогию антисоветской абсолютно. Ведь анти-советское мировоззрение всё равно фокусируется на идее социализма. Однако эта «идея» для Булгакова существует разве что в виде «люди как люди, только квартирный вопрос их испортил», то есть не существует вообще.

Лет тридцать назад в среде советских либералов было принято порицать Ильфа и Петрова за образ Васисуалия Лоханкина, будто бы являвшийся карикатурой на русскую интеллигенцию.

Но Лоханкин с его сермяжной правдой и трагедией русской интеллигенции такой же сюрприз с двойным дном, как Митрич. Это не интеллигент, а дурак. Интеллигент в Вороньей слободке… квартирант Лоханкина, то есть Остап Бендер.

Во время знакомства между ними происходит примечательный диалог:

«- Скажите, из какого класса гимназии вас вытурили за неуспешность? Из шестого?
– Из пятого, – ответил Лоханкин.
– Золотой класс! Значит, до физики Краевича вы не дошли? И с тех пор вели исключительно интеллектуальный образ жизни?»

О чём здесь говорится? По учебнику физики Краевича учились в 6-ом классе гимназии, курс считался сложным и служил основной причиной отчисления гимназистов за неуспеваемость. Бендер это знает, потому что учился в гимназии и, скорее всего, гимназию закончил. Лоханкина исключили из легкого пятого класса, то есть это просто дебил. У него начальное образование.

Но одновременно, и это очень важный момент для понимания характера дилогии, образ Лоханкина содержит в себе черты автора. Лоханкин, подобно Булгакову неприспособлен к бытовой жизни. Для Михаила Афанасьевича разогреть котлеты было проблемой, и ночное уплетание приготовленного женой холодного борща это типовая ситуация его быта. Конечно не потому, что он имитировал голодовки – просто он писал по ночам, а жена в это время спала. Совершенно булгаковская черта – любовь Васисуалия к дореволюционным энциклопедиям. Ну, а про «гасите свет в уборной» я уже написал выше. Подозреваю, что по-бендеровски ловкие ответы «Семеновне» это художественный вымысел. В реальности Булгаков, живший в нехорошей квартире на птичьих правах бывшего белогвардейца, помалкивал в тряпочку.

Но особенность образа создаваемого настоящим писателем в том, что он жив, а, следовательно, начинает вступать в ассоциативные связи, явно не предусмотренные автором, но им угаданные. Если писатель гениальный – угаданные гениально. Описывая истерическую голодовку Лоханкина, Булгаков не мог знать, что через некоторое время Бухарин устроит такой же спектакль, а потом проголодается и будет просить прощения.

«Молотов. Разрешите заседание пленума объявить открытым. Слово имеет тов. Бухарин.
Бухарин. Я, товарищи, имею сообщить вам очень краткое заявление такого порядка. Приношу пленуму Центрального Комитета свои извинения за необдуманный и политически вредный акт объявления мною голодовки.
Сталин. Мало, мало!
Бухарин. Я могу мотивировать. Я прошу пленум Центрального Комитета принять эти мои извинения, потому что действительно получилось так, что я поставил пленум ЦК перед своего рода ультиматумом и этот ультиматум был закреплен мною в виде этого необычайного шага.
Каганович. Антисоветского шага.
Бухарин. Этим самым я совершил очень крупную политическую ошибку, которая только отчасти может быть смягчена тем, что я находился в исключительно болезненном состоянии. Я прошу Центральный Комитет извинить меня и приношу очень глубокие извинения по поводу этого, действительно, совершенно недопустимого политического шага.
Сталин. Извинить и простить.
Бухарин. Да, да и простить.
Сталин. Вот, вот!
Молотов. Вы не полагаете, что ваша так называемая голодовка некоторыми товарищами может рассматриваться как антисоветский акт?
Каминский. Вот именно, Бухарин, так и надо сказать.
Бухарин. Если некоторые товарищи могут это так рассматривать… (Шум в зале. Голоса с мест. А как же иначе? Только так и можно рассматривать.) Но, товарищи, в мои субъективные намерения это не входило…
Каминский. Но так получилось.
Шкирятов. И не могло быть иначе.
Бухарин. Конечно, это еще более усугубляет мою вину. Я прошу ЦК еще раз о том, чтобы простить меня».

Что надо было в вороньей слободке Гигиенишвили понятно. Он кстати и организовал порку Лоханкина на коммунальной кухне, и вовсе не из-за света в уборной. Товарищ Гигиенишвили отсидел четыре месяца в тюрьме за самоуправство, вышел оттуда злой как чёрт, и ему надо было на ком-то сорвать зло (тоже дело).

А что надо было в революции русскому дурачку Бухарину непонятно. Лоханкин, если не считать полоумную бабушку с бутылью керосина, единственный кто не застраховал своё имущество в «вороньей слободке». И вообще не понял, что произошло. «Само загорелось». ЛОХ.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Коля Балаболкин.

Краем сознания Булгаков, конечно, предусматривал подобные ассоциации. Любимым его развлечением было изображать в лицах идиотские диалоги членов Политбюро. Вот там он вовсю использовал еврейский и кавказский акцент. Ибо для него политическая воронья слободка была анекдотом из восточной жизни.

«Продолжительная совместная жизнь закалила этих людей, и они не знали страха. Квартирное равновесие поддерживалось блоками между отдельными жильцами. Иногда обитатели “Вороньей слободки” объединялись все вместе против какого-либо одного квартиранта, и плохо приходилось такому квартиранту. Центростремительная сила сутяжничества подхватывала его, втягивала в канцелярии юрисконсультов, вихрем проносила через прокуренные судебные коридоры и в камеры товарищеских и народных судов».

 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Лучшие иллюстрации к дилогии – рисунки Кукрыниксов для «Золотого теленка». Во-первых, мастера, во-вторых «они там жили».

 

XXI

Поскольку Бендер это альтер эго автора, он особо не описывается. Перед нами хорошо сложенный брюнет (как положено романному авантюристу) и ещё в одном месте говорится, что у него «длинный благородный нос». Этой гоголевской деталью описание заканчивается. Корейко описан подробнее:
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

«Александр Иванович Корейко был человек в последнем приступе молодости, ему было 38 лет. На красном сургучном лице сидели желтые пшеничные брови и белые глаза. Английские усики цветом даже походили на созревший злак. Лицо его казалось бы совсем молодым, если бы не грубые ефрейторские складки, пересекавшие щеки и шею».
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Если Корейко побрить усы, он будет похож на Булгакова. И возраст у них одинаковый.

 

Собственно в «Золотом теленке» два умных персонажа, понимающих ситуацию в стране и друг друга – Бендер и Корейко.

Почему Бендера не коснулся советский тлен – непонятно. Это остается за кадром и можно только строить предположения. Вероятно, его спасает мечта покинуть этот мир. Или в этом мире разбогатеть, то есть отгородиться от всеобщего идиотизма стеной материальной экстерриториальности. Удивительно, что эти два желания слабо связаны друг с другом и выстраиваются в логическую цепочку «деньги+эмиграция» только к концу повествования.

Вероятно, стремление главного героя уехать из СССР сделало дилогию столь популярной среди наивных евреев-шнстидесятников, а затем среди их детей.

Корейко остался несоветским, потому что заморозился. То есть именно потому, что ФОРМАЛЬНО стал советским человеком. Это внутренний эмигрант. Корейко не спорит с режимом и не возмущается им. Он понимает, что это Африка, и его задача в условиях «черного апартеида» – слиться с толпой. Благо, с точки зрения расовой, он в условиях СССР похож на основное население.

Булгаков не случайно дает ему украинскую фамилию. Не только из-за малороссийской жадности, хитрости, упрямства и склонности к придуриванию, но и из-за большей правдоподобности его способа существования. Как полунацмен, он имеет льготы и ему легче затеряться. Образованный Иванов отсверкивал бы за пять километров, и его бы шлепнули просто так, для профилактики. Бедный совслужащий, компромата нет, трудолюбивый. Фамилия? Иванов. Надо убить – из профилактики. С фамилией Корейко жить можно. Тем более на Украине.

Что было бы с дилогией Булгакова без пресса советской гиперцензуры? Как это ни парадоксально, изменилось бы не так много (но конечно многое бы добавилось). Корейко превратился бы в человека в чём-то симпатичного (он и так в чем-то симпатичен). Ясно, что никаких «детей поволжья» он не обкрадывал – это советский фарс. Реально это крупный коммерсант, после сворачивания НЭПа оценивший обстановку и ушедший на дно. Это «ловкий человек», но не злодей – полный аналог Чичикова (гоголевский герой, постоянно привлекавший писательское внимание Булгакова). Его задача дожить до интервенции или резкой смены режима:

«Все геркулесовцы увенчивали свой завтрак чаем; Александр Иванович выпил стакан белого кипятку вприкуску. Чай возбуждает излишнюю деятельность сердца, а Корейко дорожил своим здоровьем.
Обладатель десяти миллионов походил на боксера, расчетливо подготавливающего свой триумф. Он подчиняется специальному режиму, не пьет и не курит, старается избегать волнений, тренируется и рано ложится спать; все для того, чтобы в назначенный день выскочить на сияющий ринг счастливым победителем. Александр Иванович хотел быть молодым и свежим в тот день, когда все возвратится к старому и он сможет выйти из подполья, безбоязненно раскрыв свой обыкновенный чемоданишко. В том, что старое вернется, Корейко никогда не сомневался. Он берег себя для капитализма».

Любопытно, что образ Корейко даже в его осуществленной версии есть издевательство над образом нэпмана и вообще капиталиста. Корейко не пьет и не курит, ведет спортивный образ жизни, он трудолюбив и работает хорошо. Даже его слабость – любовь к Зосе Синицкой – вещь совершенно невинная. Всё это контрастирует с образом буржуя в цилиндре, лентяя и дурака, жрущего ананасы в ресторане с девочками.

Образ Корейко пародийно совпадает с образом Рахметова, ждущего «когда же придёт настоящий день». Только, – как это и положено КОНТРреволюционеру, – пафос Александра Ивановича не в экшене, а в его отсутствии.

То, что он ещё в деле и крутит аферы «Геркулеса», это остатки угара нэпа. Корейко понимает, что лавочку скоро прикроют. Не надеется он и убежать через границу, граница давно на замке.

Бендер более наивен и вообще мелкотравчат по сравнению с Корейко. Пока миллиона у него нет, он смеётся над параноидальной маскировкой Александра Ивановича, но оказавшись в его шкуре, быстро убеждается, что это единственно верная тактика. В сущности, поведение Шуры Балаганова в советском трамвае это карикатура на поведение самого Бендера. В этом трамвае его и должны были повязать вместе с дураком-подельником. История в трамвае не про то, как не повезло Балаганову, а про то, как повезло Бендеру.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Вот что значит талант: Кукрыниксы нарисовали Корейко, Паниковского… и мир, в котором они живут (урна на цепи). Одной деталью!

Без цензурного давления, у романа всё равно оставалось бы две концовки. Как известно, в конце «Золотого теленка» Бендер анонимно отдавал деньги государству и женился на Зосе. Затем, по цензурным соображениям, финал изменили: Зося выходит замуж за дурака, у Бендера за границей отнимают все деньги, вышвыривают обратно в СССР и он идет в дворники (измененные цензурой на управдомы). Так сюжет романов закольцовывается, ведь для Бендера поиски сокровищ начинаются в дворницкой.

Несмотря на уступки цензуре, оба финала вполне булгаковские по мощи. Но в бесцензурном варианте Бендер, скорее всего, должен бы был превратиться в Корейко №2. Пойти в управдомы и прятать чемодан с деньгами по камерам хранения. Четвертый вариант – Рио-де-Жанейро.

Но хэпи-энд логичен для западной культуры, а Михаил Булгаков человек глубоко русский. А при первом, и при втором, и при третьем финале главным (удачливым) героем авантюрного романа оказывается Корейко.

 

XXII

Проблема «вумных» богословских разборов «Мастера и Маргариты» в том, что по своему образованию Булгаков не богослов, а медик, и сама книга это не трактат по религиозной философии, а роман-фэнтези. Отцом Булгакова был профессор богословия, но это его самого так же не делает богословом, как Андрея Белого не делает математиком тот факт, что математиком-профессором был его отец. К тому же сам Булгаков в бытовом плане был человеком религиозно индифферентным. «Мастер и Маргарита» высокая литература, поэтому там есть философский подтекст, но подсчитывать число букв в именах персонажей по каббалистическим таблицам, вычислять их демонологическую иерархию или сверять разночтения образа Иешуа с образом Иисуса это вечный сюжет про книгу и фигу.

Точно так же следует учитывать, что «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» это авантюрные комедии. Да, иногда поднимающиеся до степени социальных обобщений и даже пророчеств, но, в общем, это «легкий жанр».

Бессмысленно упрекать автора в том, что он создал образ гомерически смешного «отца Фёдора». Вероятно в контексте «Мастера и Маргариты» придурковатый попик выглядел бы неуместно и, пожалуй, кощунственно. Но его там и нет. В «Двенадцати стульях» он на своём месте.

Автором разбираемой дилогии мог быть только крупный писатель, потому что все сюжетные линии имеют внутреннюю логику, а их переплетение имеет логику композиционную. Это очень трудно для дилетанта.

Корейко зверь гораздо крупнее Бендера. Почему Бендер его побеждает? Вначале он недооценивает «подпольного миллионера», ведёт себя как мелкий жулик и терпит неудачу (эпизод с отказом Корейко взять сворованные у него деньги). Но именно потому, что Бендер ведет себя так наивно, это ему помогает. Корейко начинает считать его дурачком и, вместе того, чтобы сменить место дислокации, успокаивается. Когда Бендер спокойно собирает на Корейко компромат, тот, наконец, понимает, что это серьёзный противник, но, поскольку он сильнее классом, красиво уходит на дно (использует учения гражданской обороны и бежит в Среднюю Азию). Однако в железной обороне Корейко есть уязвимость. Он влюблён. Он берет с собой деньги на свидание с Зосей Синицкой, что позволяет Бендеру убедиться в платежеспособности добычи, а потом пишет Зосе письмо из Средней Азии. Это его и губит. Всё сбито очень крепко.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

«Интересный вы человек. Все у вас в порядке. С таким счастьем – и на свободе!» «Золотой теленок» – лучшая экранизация дилогии, потому что режиссер и актеры поняли, что автор этого авантюрного романа интеллектуал. Юрский совершенно адекватен, это именно то, что хотел сказать Булгаков (по своему происхождению Юрский «мистер Х» – дворянин из цирковых.) Евстигнеев сыграл как всегда блестяще, грим удачный, но Корейко был помоложе и побрутальнее. Он работал скорее не под задохлика, а под тупого.

Это пример развития сюжета. А вот пример переплетения сюжетных линий: история отца Фёдора дает объём истории Бендера и Воробьянинова. Это история слуги из итальянской комедии дель арте, который подражает хозяину, не обладая его возможностями, и попадает впросак.

В отличие от Воробьянинова, и тем более Бенедра, это наивный и честный человек, живущий своей, а не чужой жизнью. Его поведение точно дублирует поведение основных героев, но перевернуто на изнанку. Бендер получает точную информацию о стульях бесплатно, отец Федор втридорога и это информация ложная. Далее со всеми остановками. Именно за счет наивности ему удается сразу приобрести все стулья, только эти стулья не те. В конце концов, и отец Федор и Воробьянинов сходят с ума, потому что изначально ими обоими движет жажда наживы, приводящая к преступлению – нарушению тайны исповеди и убийству.

Непонятно, где здесь глумление над священниками или над дворянами.

В кино роль отца Фёдора Вострикова лучше всех сыграл Пуговкин, он также прекрасно сыграл похожую роль садовника в «Приключениях принца Флоризеля», снятых по произведениям Стивенсона. Как известно, кроме садовника, в числе других жертв бриллиантовой лихорадки там оказался богослов.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Фильм «Двенадцать стульев» 1971 года слабый (1976 ненамного лучше), но сцена рубки стульев на берегу моря под «Вечерний звон» – пример точного угадывания авторского замысла. Впрочем, Булгакова вообще легко экранизировать, А Пуговкин конечно стопроцентное соответствие образу отца Фёдора. Идеал.

Развитие сюжета в дилогии всегда логично и назидательно, а сам главный герой, подобно Булгакову в жизни, всех учит и морализирует, но это морализирование, опять же как у Булгакова, не тяжеловесно, а шутливо и иронично.

Общий тон «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» – снисходительное, не очень обязательное, забавное и часто шутливое нравоучение. Если оно бывает резким и даже жестоким, то только при сопоставлении со злобой реального мира. Сатира на Маяковского зла при сопоставлении с его личностью. Но в контексте романа образ Ляписа-Трубецкого вовсе не злой. И иногда герои дилогии вызывают искреннюю жалость.

Думаю, Катаевы и Ильф совершенно справедливо утверждали, что первоначально Остап Бендер был эпизодическим персонажем, подобно Жоржу Милославскому в «Иване Васильевиче» или Аметистову в «Зойкиной квартире». Но потом он стал главным героем, потому что Булгаков почувствовал себя Бендером, обводящим вокруг пальца литературных идиотов. Во всех крупных вещах он отождествляет себя с главным героем, от имени которого прямо или косвенно ведет повествование. Иначе он просто не умеет.

Бендеру-Булгакову удалось опубликовать свои книги безо всяких проблем и нервотрёпки: и в журналах, и отдельными книгами, и даже за рубежом. Вещи пользовались большим спросом, и инициаторы предприятия получили очень хорошие деньги. Думаю, в общей сложности как раз столько, сколько Остапу удалось изъять из чемодана Корейко.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Пасхалка Кукрыниксов. За <s>Булгаковым</s> Бендером в очереди стоят Ильф и Петров и <s>Булгакова</s> Бендера отпихивают от окошка. Это намек на то, что первоначальный финал «Золотого теленка» был изменен. Но, похоже что у талантливых Кукрыниксов пасхалочка получилась покруче.

В «Золотом теленке» есть прелестная сценка, адресованная будущим «советским инженерам», которые как пародийный класс только ещё наклёвывались:

«Грубиян Паровицкий изо всей силы ударил Остапа по плечу и воскликнул:
– Поступай к нам в политехникум. Ей-богу! Получишь стипендию 75 рублей. Будешь жить как бог. У нас – столовая, каждый день мясо. Потом на Урал поедем, на практику.
– Я уже окончил один гуманитарный вуз, – торопливо молвил великий комбинатор.
– А что ты теперь делаешь? – спросил Паровицкий.
– Да так, по финансовой линии.
– Служишь в банке?
Остап внезапно сатирически посмотрел на студента и внятно сказал:
– Нет, не служу. Я миллионер…
– Сколько ж у вас миллионов? – спросила девушка в гимнастических туфлях, подбивая его на веселый ответ.
– Один, – сказал Остап, бледнея от гордости.
– Что-то мало, – заявил усатый.
– Мало, мало! – закричали все.
– Мне достаточно, – сказал Бендер торжественно.
С этими словами он взял свой чемодан, щелкнул никелированными застежками и высыпал на диван все его содержимое. Бумажные плитки легли расползающейся горкой. Остап перегнул одну из них, и обертка лопнула с карточным треском…
– Как видите, гуманитарные науки тоже приносят плоды, – сказал миллионер, приглашая студентов повеселиться вместе с ним».

В 20-е годы Булгаков относился к работе как русский: «взялся – сделай». В 30-е он вынужденно освоил советскую манеру работать – пилить средства и гнать туфту.

Он числился на работе во МХАТе, потом в «Большом театре. Во МХАТе он серьёзно работал, пьесы его не ставили. Но с точки зрения советских нравов Михаил Афанасьевич честно отрабатывал хлеб (ну не получается, но работает же!). Это вызывало большую нервотрёпку, Булгаков переживал, что не справляется с работой и подводит театр. Халтурить он не умел, и даже поверхностные переделки романов классиков в пьесы отнимали у него много сил. В Большом Театре он уже халтурил сознательно и вполне профессионально. По договору раз в год он должен был предоставить либретто, при этом и он сам, и его руководство прекрасно понимали, что это синекура (распоряжение Сталина). Было важно обозначить работу и дать листаж. А то, что либретто (написанное левой ногой) затем не пройдет репертком (просто потому, что Булгаков ОДНОВРЕМЕННО с синекурой и в черном списке – вот такой парадокс!) в этом ни Булгаков, ни руководство театра не виноваты. На то и поставлены надзорные органы над несмышлёными интеллигентами, чтобы в таких случаях помогать и предостерегать.

В этом контексте «Батум», скорее всего, был гипертуфтой. И всё удалось – он получил за пьесу большой гонорар, ему должны были дать новую квартиру (хотя по советским условиям Булгаков и так жил шикарно: в трёхкомнатной квартире на троих). А то, что пьесу запретили, даже лучше, – так как марать имя, конечно, не хотелось.

Кроме того это было издевательство над советской властью: запрещаете автоматом все мои пьесы – ну и умойтесь, запретите пьесу, которая прославляет Сталина.

Так что если у Булгакова и была досада после внезапной остановки работы над пьесой, то только из-за срыва туристической поездки в Батум «для сбора материала» (конец августа начало сентября – самое оно).

Так гениальный писатель Булгаков превратился в жулика Бендера, ставящего для жителей Васюков и Владикавказа «Детей муллы» и «Батум».

Зарезать, конечно, могли. Ингуши могли зарезать Булгакова за «Детей муллы», ингуши избили Бендера во Владикавказе, когда он пытался (вначале небезуспешно) обыграть их в три листка. И конечно ему могли выколоть глаза за «Батум». Ну так колониальные нравы-съ. А риск – дело благородное.

 

XXII

Однако не будем забывать, что Булгаков мастер создавать тяжелые вещи. Это не обязательно достоинство, просто свойство личности. Создавая некий символ, предмет, он навечно помещает его в свой мир и не может от него избавиться. Поэтому в дилогии есть избыточность, выходящая за пределы авантюрного жанра.

Давайте вспомним, как появилась фуражка Остапа Бендера. Вначале, как это ни покажется странным, фуражка была куплена Воробьянинову на Кавказе – для представительских целей (как и белые штаны):

«Воробьянинову в магазине готового платья Тифкооперации был куплен белый пикейный костюм и морская фуражка с золотым клеймом неизвестного яхт-клуба. В этом одеянии Ипполит Матвеевич походил на торгового адмирала-любителя. Стан его выпрямился. Походка сделалась твердой».

Эти действия привели к повышению самосознания затюканного предводителя дворянства. Но его лидерство (бывшее с самого начала не очень доброй шуткой Бендера) оказалось злокачественным. Воробьянинов по мере развития сюжета закончил процесс перерождения в советского человека (начатый на должности башмачкина в уездном ЗАГСе) и зарезал своего компаньона.

Второе и последнее упоминание фуражки в «12 стульях» – Воробьянинов вскрывает последний стул в шахматном клубе (опять тяжелый символ – придумав двумястами страницами ранее Нью-Васюки, Булгаков не может отказаться от урановой вещи – она неколебима) и мечтает:

«Сейчас же на автомобиль, – подумал Ипполит Матвеевич, обучавшийся житейской мудрости в школе великого комбинатора, – на вокзал и на польскую границу. За какой-нибудь камешек меня переправят на ту сторону, а там…»

Но стул оказывается пустым.

«Воробьянинов, бросив все как было в шахматном кабинете, забыв там плоскогубцы и фуражку с золотым клеймом несуществующего яхт-клуба, никем не замеченный, тяжело и устало вылез через окно на улицу».

Фуражка командора оказывается не по сеньке, и подхватывается ожившим Остапом в «Золотом теленке». (ложная смерть главного героя энд автора постоянный рефрен булгаковских произведений, хотя в данном случае имеется и вполне утилитарная причина – Катаев-Петров и Катаев-Ильф превратились в Ильфа-Петрова и второй роман на время отпал).

При последнем упоминании уже в этой книге, фуражка слетает с головы командора и превращается в гоголевское колесо из «Мертвых душ».

«Пропеллеры исчезли в быстром вращении. Дрожа и переваливаясь, самолет стал разворачиваться против ветра. Воздушные вихри вытолкнули миллионеров назад, к холму. С Остапа слетела капитанская фуражка и покатилась в сторону Индии с такой быстротой, что ее прибытия в Калькутту следовало бы ожидать не позже, чем через три часа. Так бы она и вкатилась на главную улицу Калькутты, вызвав своим загадочным появлением внимание кругов, близких к Интеллидженс-Сервис, если бы самолет не улетел и буря не улеглась. В воздухе самолет блеснул ребрами и сгинул в солнечном свете. Остап сбегал за фуражкой, которая повисла на кустике саксаула».

Однако если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе. Остап приезжает в Москву и встречается с Рабиндранадом Тагором. Этот эпизод, почему-то постоянно опускается в многочисленных экранизациях и постановках, а он для понимания книги ключевой. Это и есть настоящая развязка повествования, а вовсе не женитьба Зоси Синицкой на профсоюзном дураке, или ещё более дурацкая попытка пересечения Бендером румынской границы.

Остап поселяется в гостинице «Гранд-отель» («Метрополь»), где лучший четырехкомнатный номер-люкс занимает «индусский философ и поэт». Бендер добивается с ним встречи на правах представителя коллектива кооператоров, так как мыслитель с одиночками не встречается.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

«Просьба не курить!»

Переводчик отодвинул портьеру и пышно сказал:
– Пусть войдет кооперативная организация, желающая узнать, в чем смысл жизни.
На кресле с высокой и неудобной резной спинкой сидел великий философ и поэт в коричневой бархатной рясе и в таком же колпаке. Лицо у него было смуглое и нежное, а глаза черные, как у подпоручика. Борода, белая и широкая, как фрачная манишка, закрывала грудь. Стенографистка сидела у его ног. Два переводчика, индус и англичанин, разместились по бокам.

Вместо разговора о смысле жизни азиатский болван два часа рассказывал ему «о народном образовании в Индии»:

«Философ закрыл глаза и принялся неторопливо говорить. Первый час он говорил по-английски, а второй час по-бенгальски. Иногда он начинал петь тихим приятным голосом, а один раз даже встал и, приподняв рясу, сделал несколько танцевальных движений, изображавших, как видно, игры школьников в Пенджабе. Затем он сел и снова закрыл глаза, а Остап долго слушал перевод. Сперва Остап вежливо кивал головой, потом сонно смотрел в окно и, наконец, начал развлекаться, перебирал в кармане мелочь, любовался перстнем и даже довольно явственно подмигнул хорошенькой стенографистке, после чего она еще быстрее зачиркала карандашом.
– А как все-таки будет со смыслом жизни? – спросил миллионер, улучив минуту.
– Учитель желает прежде, – объяснил переводчик, – познакомить пришельца с обширными материалами, которые он собрал при ознакомлении с постановкой дела народного образования в СССР.
– Передайте его благородию, – ответил Остап. – Что пришелец не возражает.

 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

И машина снова пришла в движение. Учитель говорил, пел пионерские песни, показывал стенгазету, которую ему поднесли дети <s>57-ой</s>146-ой трудовой школы, и один раз даже всплакнул. Переводчики бубнили в два голоса, стенографистка писала, а Остап рассеянно чистил ногти.
Наконец Остап громко закашлял.
– Знаете, – сказал он, – переводить больше не нужно. ¬Я стал как-то понимать по-бенгальски. Вот когда будет насчет смысла жизни, тогда переведите.
Когда философу подтвердили настойчивое желание Остапа, черноглазый старец заволновался.
– Учитель говорит, – заявил переводчик, – что он сам приехал в вашу великую страну, чтобы узнать, в чем смысл жизни. Только там, где народное образование поставлено на такую высоту, как у вас, жизнь становится осмысленной. Коллектив…
– До свидания, – быстро сказал великий комбинатор, – передайте учителю, что пришелец просит разрешения немедленно уйти.
Но философ уже пел нежным голосом марш Буденного, которому он выучился у советских детей. И Остап убежал без разрешения».

Что происходит, когда Бендер получает миллион? Он перестает быть советским человеком, и вся советская жизнь превращается для него в предумышленное и довольно унылое представление. Все живут по сценарию, и поломать этот сценарий невозможно. После беседы с бенгальским мыслителем-подпоручиком, приехавшему в СССР учиться жизни у Буденного и пионеров, Бендер смиренно сел на подоконник в своём номере и стал смотреть вниз. Внизу прохожие прыгали в автобус как <s>дрессированные крысы</s> белки.

Упоминавшаяся выше делегация журналистов в Среднюю Азию напутствуется следующим пророчеством некоего анонима (по-моему, напоминающего Олешу):

Я знаю такие поездки, сам ездил. Ваше будущее мне известно. Здесь вас человек сто. Ездить вы будете в общей сложности целый месяц. Двое из вас отстанут от поезда на маленькой глухой станции без денег и документов и догонят вас только через неделю, голодные и оборванные. У кого-нибудь обязательно украдут чемодан… И потерпевший будет ныть всю дорогу, выпрашивать у соседей кисточку для бритья. Кисточку он будет возвращать невымытой, а тазик потеряет. Один путешественник, конечно, умрет, и друзья покойного, вместо того, чтобы ехать на смычку, вынуждены будут везти дорогой прах в Москву. Это очень скучно и противно – возить прах. Кроме того, в дороге начнется склока. Поверьте мне! Кто-нибудь… совершит антиобщественный поступок. И вы будете долго и тоскливо его судить, а он будет с визгом и стонами отмежевываться. Все мне известно. Едете вы сейчас в шляпах и кепках, а назад вернетесь в тюбетейках. Самый глупый из вас купит полный доспех бухарского еврея: бархатную шапку, отороченную шакалом, и толстое ватное одеяло, сшитое в виде халата. И, конечно же, все вы по вечерам будете петь в вагоне “Стеньку Разина”, будете глупо реветь: “И за борт ее бросает в набежавшую волну”».

Пророчество осуществляется с железной последовательностью, и даже с упреждением – двое опаздывают уже на московском вокзале. Затем идет «глупый ор», сцена, имеющая для Булгакова значение символа, постоянно воспроизводящаяся в его произведениях и достигшая апофеоза в «Мастере и Маргарите», когда коллектив советских работников, орущих «эй, баргузин, пошевеливай вал» сажают на три грузовика и увозят в психиатрическую больницу.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове
(Кликабельно.)

Таким образом, жизнь превращается в оперу, то есть ходульно эмоциональную (и поэтому – иррациональную) постановку.

Самое страшное, что подобное пение не гротеск художника, а реальность. 20-30-е годы это такой Китай, от которого современный житель РФ стал бы орать. Булгаков не выдумывал про пение. Идиоты действительно пели. Это был рецидив азиатского атавизма, массовый психоз. Про «Бродягу» и «Стеньку Разина» Булгаков написал с поправкой на цензуру. Эти песни тоже пели, потому что песни про каторжников и разбойников считались революционными. Но это распевки-подпевки. Основные песни это «Марш Будённого», «Тачанка», «Наш паровой вперед летит». Эти песни и имел в виду Булгаков в первую очередь.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

В квартиру Бухарина ворвалось НКВД, его увели в тюрьму на расстрел, конфисковали архив, обшмонали семью. Что энкэвэдисты стали делать дальше? Если не знаете – никогда не догадаетесь. Они стали на кухне петь песни. ЭТО НЕВЕРОЯТНО.

Если сам Бухарин не пел песен в тюрьме, то только потому, что за это ему бы накостыляли по шее. Приходилось по тихому писать стихи, а потом их отсылать бесконечно любимому (по тюремным уверениям) Сталину:

Шмель, жужжа, вцепился в кашку,
Муха села на ромашку,

Жирный, словно прежний поп,
Полевой вонючий клоп
В разноцветном колпаке
Очутился на руке.

***

Крики, хрипы, лязг и визги,
Грохот, хохот, барабан,
Дробь и брань, и крови брызги –
У горилл гремит канкан.

Вот уж звезды догорели,
И костер давно потух.
«Хайль!» кричит на мертвом теле
Раскричавшийся петух…

***

Во ржи простые василечки,
Лилово-синий гельотроп,
И наши скромные цветочки
В канавках, в поле, где ржи сноп.

Здесь Львиный зев, цветы ромашки,
Иван-да-Марья, зверобой,
Здесь полевые астры, кашки
Качают скромной головой.

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

 

 

XXIII

Вероятно, не следовало бы так подробно останавливаться на «Двенадцати стульях» и «Золотом теленке». Я это сделал потому, что авторство Булгакова пока официально не признано, и, наряду с содержательной критикой, приходится ломиться в открытые ворота. Я постарался сократить текстовой анализ до минимума, интересующиеся могут найти в интернете достаточно информации по этому поводу. Там сравнивается тезаурус, метафоры, ассоциации, сюжетные ходы. Всё на удовлетворительном, а иногда и хорошем уровне.

Слабость этих литературоведов в непонимании контекста эпохи, мировоззрения автора, да и вообще русской истории 20 века. По известным причинам.

Поэтому я остановился в основном на содержательной части проблемы. Надеюсь, это послужит хорошим дополнением к текстологическому анализу.

Об идеологической части дилогии можно было бы говорить ещё очень долго, но не из-за её необычайной важности, а ввиду полной неразработанности темы.

Позволю себе бегло остановиться ещё на нескольких пунктах.
 

1

Воробьянинов первоначально должен был стать главным героем. Это человек-полуфабрикат, недопереваренный советской системой. Но такой персонаж должен был обладать дореволюционным прошлым, которое читателю не следовало знать даже в юмористическом изложении. Цензура выбросила две главы о детстве и юности Воробьянинова, что обессмысливало саму идею. Эти главы сохранились, Воробьянинов там описывается как богатый и безобидный бездельник, превращённый революцией в ничтожного совслужащего.

Кстати, безумие советских литературоведов зашло настолько далеко, что большинство из них до сих пор считает Старгород, в котором вырос Воробьянинов, Одессой. Это при том, что находясь в Старгороде Бендер упоминает Одессу как отдельный город («Всю контрабанду делают в Одессе, на Малой Арнаутской улице»).

Старгород это Киев (две столицы древней Руси: Старгород-Новгород). И это еще одна причина того, что главы не вошли в канонический текст. Одесситы Ильф и Петров Киев знали плохо (как плохо знали и мельчайшие нюансы дореволюционной жизни, которых в главах множество).

Потенциал образа Воробьянинова раскрывается в гомерически смешной сцене посещения ресторана, – заведения, которое самим фактом своего существования ставит советскую идеологию с ног на голову. Ведь при советской власти в ресторанах посетители должны прислуживать барам-официантам («чилаэк» – это звучит гордо!). Трансформация трезвого клерка в пьяного аристократа вещь посильнее «Пигмалиона», и конечно Воробьянинов как главный герой романа, превратил бы «Двенадцать стульев» в такую «Дюжину пинков по заднице революции», что даже птица-тройка Катаев-Ильф-Катаев не вытянула бы такого Аверченко никогда.

В «Золотом теленке» образ Воробьянинова усох до Митрича, и одновременно трансформировался в Корейко. То есть социальный полуфабрикат додеградировал до слившегося с природой Митрича и досепарировался до януса Корейко.
 

2

Хотя Катаев утверждал, что выведен в «Двенадцати стульях» под видом инженера Брунса (персонажа более чем эпизодического), ему там посвящена добрая глава. Только он её выкинул, справедливо решив, что довольно злая карикатура, изображающая его беспринципным демагогом и провокатором, навряд ли могла выйти из под пера «литературных негров». Даже с учётом легкой «маяковской» маскировки.

Речь идет о «модном писателе Агафоне Шахове», авторе «книги о растратчиках» (известность Катаеву принесла повесть «Растратчики»).

Шахов дарит свою книгу кассиру, который выплачивает ему гонорар. Кассир книгу читает, ему нравится как там красиво и со знанием дела описываются оргии растратчиков, он просаживает казенные деньги, попадает под следствие и приходит к Шахову советоваться что делать. Тот советует ему сесть в тюрьму, только не забыть на суде указать, название и место продажи соблазнительной книги.

Так что жалко, что читатели до недавнего времени были незнакомы с этим фрагментом романа. Интересно, как бы остроумно и зло написали в «Двенадцати стульях» о такой колоритной и даже где-то одиозной личности как Булгаков. Но почему-то не написали. И в рукописи нет. Есть намёк на «Дни Турбиных», и есть одно упоминание. Но их выкинули.
 

3

«ГЕРКУЛЕС» из «Золотого теленка» – это символ советского бюрократии и всего советского государства. Геркулес это колосс. В 19 веке в Европе колоссом называли Российскую Империю.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

В 20-х годах в СССР началась кампания по замене детской манной каши на овсяные хлопья. Овёс в России считался грубой пищей для лошадей, поэтому овсяную кашу назвали геркулесовой. («Если ребенок будет есть полезную овсянку, он станет сильным как молодой Геркулес (Геракл)»). Геркулес производился в России и до революции, но это был другой продукт – толокно (порошок), используемое как дешевая пищевая добавка.

Для восприятия людей 20-х годов геркулес был военным немецким эрзацем, таким же, как порошковое молоко, желудёвый кофе или морковный чай. «Геркулес», таким образом, это эрзац-колосс, колосс на глиняных ногах. Фикция.

«Геркулес» занимает помещение бывшей гостиницы-люкс. Совслужащие сидят в номерах, дирекция находится в зимней оранжерее, а бюро справок располагается в отключенном лифте. Формально организация занимается торговлей лесом (одна из главных статей тогдашнего экспорта), реально все силы администрации брошены на то, чтобы удержаться в занятом помещении. В кабинетах стоят кровати и даже ванны; сквозь окраску поверх советских проступают дореволюционные надписи: «Буфет», «номера», «дамская комната»; везде расставлены пальмы.

Половина сотрудников «Геркулеса» носит фамилии Дрейфус, Музыкант, Кукушкинд, Лапидус-младший.

Начальник с революционной фамилией Огонь-Полыхаев ничем не занимается, всем руководит его секретарша Серна Михайловна, управляющая делами при помощи резиновых штампов.

В организации кипит фиктивная общественная работа: готовится переход на латинский алфавит, ведется борьба с Рождеством, организуются кружки для поддержки авиации, беспризорников, химии и т.д. и т.п.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Проект ленинградского крематория

Эта безумная деятельность самозванцев и временщиков носит инфернальный оттенок. Первое что слышит читатель, зайдя вместе с Корейко в бывшую гостиницу, это дружеское приветствие старику-швейцару, оставшемуся в штате с гостиничных времен

«- Ну, что, старик, в крематорий пора?
– Пора, батюшка, – ответил швейцар, радостно улыбаясь, – в наш советский колумбарий.
Он даже взмахнул руками. На его добром лице отразилась полная готовность хоть сейчас предаться огненному погребению».

И далее автор рассказывает:

«В Черноморске собрались строить крематорий с соответствующим помещением для гробовых урн, то есть колумбарием, и это новшество со стороны кладбищенского подотдела почему-то очень веселило граждан. Может быть, смешили их новые слова – крематорий и колумбарий, а может быть, особенно забавляла их самая мысль о том, что человека можно сжечь, как полено; но только они приставали ко всем старикам и старухам в трамваях и на улицах с криками: “Ты куда, старушка, прешься? В крематорий торопишься?” или “Пропустите старичка вперед, ему в крематорий пора”. И, удивительное дело, идея огненного погребения старикам очень нравилась, так что веселые шутки вызывали у них полное одобрение. И вообще разговоры о смерти, считавшиеся до сих пор неудобными и невежливыми, стали котироваться в Черноморске наравне с анекдотами из еврейской и кавказской жизни и вызывали всеобщий интерес».

Реально вся эта безумная машинерия с адским огоньком в глазах тем не менее имеет внутренний смысл и жестко управляется из некоего центра. Приказы поступают анонимно. Их цель вполне тривиальна: получение и присвоение прибыли. Никто кроме дурачка-директора не знает, что внешнее управление существует. Причем того, кто это управление осуществляет, – Корейко, – Полыхаев считает курьером-посредником.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

А собственно пуркуа па? Почему «человек с английскими усиками» должен нести пакеты с деньгами в общественную уборную, а затем в камеру хранения? Он может их передавать по цепочке дальше. Например, послу из Латинской Америки, тот по диппочте пакеты с деньгами будет посылать в Рио-де-Жанейро, где на них будет закупаться кофе и вестись например в Лондон. КАКАЯ РАЗНИЦА? Да никакой. Внешнее управление.

А на поверхности пузырится изучение эсперанто, пинг-понг, хранение папок с документацией в ваннах, помощь беспризорным детям, строительство социализма и придуривание вице-королем Индии в местной психбольнице.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Что дальше? Дальше всё это великолепие можно смахнуть в коробку в любой момент. Мол выметайтесь из гостиницы в 24 часа. Наступило 21 августа 1991 года, спасибо, все свободны. Форма изменилась. Но конечно не содержание. Раньше джентльмен с английскими усиками изображал советского человека и бедного клерка, потом может изображать русского патриота и миллиардера. И всегда можно заставлять людей радоваться крематорию. «Дураки дом зажгли и огню рады». «Воронья слободка».

Понимал ли это Булгаков? Конечно, нет. Чувствовал? Да, и очень отчётливо.
 

4

Сцена встречи с Рабиндранатом Тагором имеет своё продолжение. Бендер едет в поезде к Зосе Синицкой и приглашает в купе студентов. Проводник начинает кричать, но Бендер улаживает проблему:

«- Что ж это вы, папаша? – сказал он проводнику. – Пассажиров не надо линчевать без особенной необходимости. Зачем так точно придерживаться буквы закона? Надо быть гостеприимным. Знаете, как на Востоке! Пойдемте, я вам сейчас все растолкую. Насчет гостеприимства.
Поговорив с Остапом в коридоре, проводник настолько проникся духом Востока, что, не помышляя уже об изгнании шайки-лейки, принес даже девять стаканов чаю в тяжелых подстаканниках и весь запас индивидуальных сухарей. Он даже не взял денег.
– По восточному обычаю, – сказал Остап обществу, – согласно законам гостеприимства, как говорил некий работник кулинарного сектора.
Услуга была оказана с такой легкостью и простотой, что ее нельзя было не принять. Трещали разрываемые сухарные пакетики, Остап по-хозяйски раздавал чай и вскоре подружился со всеми восемью студентами и одной студенткой.
– Меня давно интересовала проблема всеобщего, равного и тайного обучения, – болтал он радостно, – недавно я даже беседовал по этому поводу с индусским философом-любителем. Человек крайней учености. Поэтому, что бы он ни сказал, его слова сейчас же записываются на граммофонную пластинку. А так как старик любит поговорить – есть за ним такой грешок, – то пластинок скопилось восемьсот вагонов, и теперь из них уже делают пуговицы».

Этот эпизод, кроме всего прочего является скрытой полемикой с Короленко. Не по уму бойкий Короленко всю жизнь занимался общественной деятельностью, а когда результатом этой деятельности стала «самодеколонизация» (равная самодеметрополизации) России и гражданская война, написал несколько писем своему брату по разуму Луначарскому.

Короленко писал:

«Когда я путешествовал по Америке, например, я с удовольствием думал о том, что у нас невозможны такие суды Линча, какой около того времени разыгрался в одном из южных штатов: негр изнасиловал белую девушку и, чтобы скрыть преступление, убил ее. Население городка устроило суд и сожгло его живым на костре. Корреспонденты описывали шаг за шагом такие подробности: веревки перегорели, и несчастный сполз с костра. Толпа предоставила отцу убитой особую честь: он взял негра на свои дюжие руки и опять бросил в костер.
Я думаю, что даже и теперь, во время величайшего озверения, у нас подобное явление невозможно. Славянская натура нашего народа мягче англосаксонской… Но это не мешает мне признать, что в Америке нравственная культура гораздо выше. Случай с негром – явление настолько исключительное, что эта исключительность и вызвала такой зверский суд толпы. В обычное же время, в среднем, молоденькая девушка может безопасно путешествовать по всей стране, охраняемая твердостью общественных нравов. Можно ли то же сказать о наших нравах? У нас такая путешественница может на всяком шагу попасть в сети общей нашей распущенности и развращенности. По натуре, по природным задаткам наш народ не уступает лучшим народам мира, и это заставляет любить его. Но он далеко отстал в воспитании нравственной культуры. У него нет того самоуважения, которое заставляет воздерживаться от известных поступков, даже когда этого никто не узнает. Это надо признать, и надо вывести из этого необходимые последствия».

Украинские умозаключения Короленко вызвали большое озлобление москвичей. Письма глупца были изданы за границей под маркой издательства «Задруга» (ложной), на «Задругу» обрушились репрессии. Издательство служило центром консолидации московской интеллигенции, в принадлежавшей «Задруге» книжной лавке можно было приобрести эмигрантскую периодику, сама лавка была местом встреч литераторов. Булгаков был её постоянным покупателем.

Главное что эта сомалийская переписка была никому не нужна. И Короленко, и Луначарский всеми воспринимались как патентованные дураки и негодяи. Луначарский приехал в Полтаву летом 1920 года, профессиональный гуманист Короленко («добрая, добрая») попросил его не расстреливать пятерых заложников. Луначарский ответил:

“Дорогой, бесконечно уважаемый Владимир Галактионович. Мне ужасно больно, что с заявлением мне опоздали. Я, конечно, сделал бы все, чтобы спасти этих людей уже ради Вас, – но им уже нельзя помочь. Приговор приведен в исполнение еще до моего приезда. Любящий Вас Луначарский”

Тоже добрый. Все угандийцы добрые.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Что написал Булгаков? В бенгальских поездах никого линчевать не надо. Дали азиату денюшку, он всё сделает в лучшем виде. Будете бла-бла-бла – начнутся проблемы. То же касается общения с трудящимися. Короленко за пакетик кураги вошёл бы в «Союз русского народа». А потом его можно было бы возить Рабиндранатом Тагором по Америке с толмачом Луначарским, – говорить «за духовность». Наговорил бы пластинок восемьсот вагонов. По законам восточного гостеприимства.
 

5

В «Золотом теленке» есть сказочный персонаж – дедушка Зоси Синицкой:

«У Синицкого была наружность гнома. Таких гномов обычно изображали маляры на вывесках зонтичных магазинов. Вывесочные гномы стоят в красных колпаках и дружелюбно подмигивают прохожим, как бы приглашая их поскорее купить шелковый зонтик или трость с серебряным набалдашником в виде собачьей головы. Длинная желтоватая борода Синицкого опускалась прямо под стол, в корзину для бумаг».

Синицкий работает составителем словесных головоломок. По мере развития советской власти, головоломки становятся всё более <s>головоломными</s> антисоветскими. Наивный Гном этого не понимает, а советская власть понимает.

На слово «индустриализация» старик Синицкий придумал шараду:

Мой первый слог сидит в чалме,
Он на востоке жить обязан.

Второй же слог известен мне,
Он с цифрою как будто связан.

В чалме сидит и третий слог,
Живет он тоже на востоке.

Четвертый слог поможет бог
Узнать, что это есть предлог.

Шарада оказалась неудачной, потому что там написано «поможет Бог». Но автору с божьей помощью удалось сказать через подмигивающего читателю гнома то, что он хотел: «Орете про индустриализацию, а получается азиатизация».

Но дело не в этом. Как я уже говорил, Булгаков не каббалист и не демонолог. Ему интересны художественные образы и символы религии, но неимоверно скучно заниматься нумерологией и чертить пентаграммы. Это человек другого склада.

Другое дело филологическая игра. Здесь Булгаков царь и бог. И ему это действительно интересно. Но шарады и ребусы его интересуют опять-таки не как самоцель, а как средство решения той или иной литературной задачи.

Какая задача стояла перед Булгаковым как перед автором «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка»? Он должен был поставить тайную печать на свой текст, чтобы в случае чего доказать авторство.

Но Булгаков эстет, для него в живой ткани художественного текста символично всё. Он создает «тяжелые вещи». Поэтому тайная печать должна быть печатью буквально, и она должна быть поставлена на «главную вещь» книги – на главного героя дилогии.

И такая печать есть:

«На груди великого комбинатора была синяя пороховая татуировка, изображавшая Наполеона в треугольной шляпе с пивной кружкой в короткой руке».

Этот символ никак не раскрывается. Можно конечно сказать, что Бендер это Чичиков, а Чичиков похож на Наполеона, а сюжет «Двенадцати стульев», в свою очередь, взят из рассказа о Шерлоке-Холмсе «Шесть Наполеонов». Можно объяснить и пиво – пивные градусы изобрёл австриец Карл Иосиф Наполеон Баллинг. Или вспомнить, что есть пирожное ««Наполеон» на пиве».

Но всё это очень натянуто и очень умозрительно для такого мощного образа. По сути главного в смысловой иерархии символов дилогии.

Булгаков любит подлинный смысл маскировать внешней аналогией. Карикатура на Маяковского замаскирована у него поэтом Осипом Колычевым. А карикатура на Катаева – писателем Пантелеймоном Романовым.

Но внутренний смысл татуировки в дилогии не раскрыт. Очевидно, что это шарада или ребус. Не случайно писатель посвятил теме шарад целую главу, и не случайно гном Синицкий подмигивает читателю.

На этой загадочной ноте позволю себе закончить тему дилогии 😉

 

XXIV

Сейчас ясно, что Булгаков был единственным великим писателем на территории России после 1917 года. Причем он не только сформировался после революции, а и начал формироваться после революции. По временным рамкам это человек советской эпохи.

Советская власть носилась с Булгаковым как кот с дохлым гусём – вещь была не по чину, и зверушка заметалась, не зная, что делать. В конце концов, дело дошло до того, что часть произведений отняли и присвоили себе – причём от Булгакова не убыло.

В какой степени сам Булгаков понимал сложившееся положение? Разумеется, не до конца, но понимал.

Издерганный бытом, Булгаков однажды в семье пожаловался, что в таких условиях как он, не работал даже Достоевский. На что Белозерская (любившая болтать по телефону рядом с его письменным столом) возразила: «Но ты же не Достоевский».

Проблема была в том, что Булгаков себя считал именно Достоевским. И ещё большая проблема заключалась в том, что он Достоевским и являлся.

У него была жизненная задача, которую он себе поставил и которую он, не смотря ни на что, выполнил. Жизненных задач у его современников не было совсем. Современник Булгакова советский писатель Лев Никулин заявил: «Мы не Достоевские, нам лишь бы деньги». Это девиз советской культуры. И если она, «залепертовавшись», от него отклонялась, что-то о себе возомнив, получалось ещё хуже.
 

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове

Судьба Булгакова это одновременно судьба выморочной и ничтожной советской культуры, в своём безумии принявшейся конкурировать с уничтожаемой культурной метрополией. Это было безумием, потому что культуру невозможно уничтожить, «отменить». Она жива вечно. И мстит тем, кто её отрицает. В 20-30-е годы огромные усилия советских чиновников от литературы были потрачены на то, чтобы Булгаков занимался литературной ерундой – какими-то либретто, бессмысленной газетной халтурой и прочими «батумами». Итог? Несмотря ни на что, Булгаков написал всё. А что же литературные захребетники, жившие за его счет?

Генеральный секретарь Союза писателей и член ЦК Фадеев в 1956 году «понюхал хруща» и застрелился на глазах 11-летнего сына, тут же получив издевательский некролог об алкоголизме. Фадеев отправил в ЦК предсмертное письмо:

«Нас после смерти Ленина низвели до положения мальчишек, уничтожили, идеологически пугали и называли это – “партийностью”. И теперь, когда все это можно было бы исправить, сказалась примитивность, невежественность – при возмутительной доле самоуверенности – тех, кто должен был бы все это исправить. Литература отдана во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных. Единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь, находятся в роли париев и – по возрасту своему – скоро умрут. И нет никакого стимула в душе, чтобы творить…
меня превратили в лошадь ломового извоза, всю жизнь я плелся под кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым человеком, неисчислимых бюрократических дел. И даже сейчас, когда подводишь итог жизни своей, невыносимо вспоминать все то количество окриков, внушений, поучений и просто идеологических порок, которые обрушились на меня, – кем наш чудесный народ вправе был бы гордиться в силу подлинности и скромности внутренней глубоко коммунистического таланта моего. Литература – это высший плод нового строя – унижена, затравлена, загублена. Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды.
Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни».

То есть это ИМ мешали творить. Причем человек в алкогольном угаре так думал серьёзно. Перед смертью не лгут.

 

XXV

Катаев вспоминал о смерти Булгакова:

— Я скоро умру, — сказал он бесстрастно.
Я стал говорить то, что всегда говорят в таких случаях, — убеждать, что он мнителен, что он ошибается.
— Я даже вам могу сказать, как это будет, — прервал он меня, не дослушав. — Я буду лежать в гробу, и когда меня начнут выносить, произойдет вот что: так как лестница узкая, то мой гроб начнут поворачивать и правым углом он ударится в дверь Ромашова, который живет этажом ниже.
Все произошло именно так, как он предсказал. Угол его гроба ударился в дверь драматурга Бориса Ромашова…»

Именно в момент смерти Булгакова, 10 марта 1940 года русская культура если не умерла, то замерла на много десятилетий.

Какое-то число носителей культуры жило и дальше, но они не создавали среды и «не выражали мнения» (боялись, не умели, или заткнулись от страха). Это женщины (Ахматова), закомплексованные провинциалы про зверюшек и детишек (Олеша, Чуковский), эмигрантские реликты (Бунин, Зайцев), русско-европейские трансформеры (Набоков). В последнем случае люди продолжали говорить и создавать вокруг себя среду, но говорили они уже не как русские, а как французы, англичане, американцы.

В 60-е началось оживление, но это было оживление и очеловечение советских людей, расселённых из родных азиатских коммуналок в европейские детсады хрущоб. Те из них, кто пытался восстановить связь времен, превращались в советских же кривляк, напяливших на себя чужую одежду и мысли – пускай, из самых благих побуждений (Солженицын).

Булгаков был русским «коноводом», создающим вокруг себя враждебный советскому быту русский мир. Булгаков умер – русский мир, смертоносный и дьявольский для советских, впал в анабиоз, повис на чаше весов в неустойчивом, но длительном равновесии: продолжить жить дальше или умереть.

Думаю это «небольшое стилистическое разногласие» и есть причина зверской, неправдоподобной ненависти в РФ к Булгакову. Это чужой разум, говорящий на родном языке и говорящий вещи либо оскорбительные, либо непонятные. Или и то, и другое одновременно. При этом он говорит адресно. Это не голос ушедшей эпохи, а собеседник на лавочке в парке.

Поэтому оказалось, что Булгаков «сатанист» – нехороший человек из нехорошей квартиры, вокруг которого советские дохнут как мухи. Но на варенье всё равно лезут. Своего-то за душой нет.

А весы по-прежнему неподвижны. Вроде бы легко подтолкнуть русскую чашу в небытие – но для этого надо быть талантливым человеком. Таланта нет, поделать ничего невозможно. Остаётся беситься.

Пройдет время, и русский разум снова появится. Много сделано, чтобы этого не произошло, но великая культура не такая вещь, чтобы её можно было разрушить физически. В духовном мире она неуязвима, хотя и может умереть, как умерла античная цивилизация. Но это какие сроки.

В молодости мне казалось, что оживление уснувшей культуры дело посильное, вот возьмусь и немножко сдвину мёртвое равновесие в плюс. А там процесс пойдет сам – чем дальше, тем быстрее.

Этого не произошло. Но и другая сторона за 30 лет ничего не сделала. Так что вопрос не решен.

Что достаточно знать об Ильфе и Петрове
 

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here